***
– Итак, как прекрасно знает весь мир, – с улыбкой начала императрица, как только за нею закрылась массивная дубовая дверь, – по результатам прошедших войн в основном сохранен status quo ante bellum****... За исключением того, что я потеряла Силезию, графство Глац и некоторые части северной Италии, но кого волнуют подобные мелочи?! Да, это гораздо лучше, чем то, что могло бы быть при ином раскладе, так что, можно сказать, моя вынужденная военная кампания мне удалась. Однако, – как знать? – потерь могло быть гораздо меньше… При меньшем равнодушии части подданных! К примеру, если бы все без исключения сыновья благородных семейств, как это и положено, встали на защиту государства и законной власти…
Гостья внимательно посмотрела в лицо хозяина замка. Она больше не улыбалась.
– Я не могу спрашивать каждого: таких, как вы, слишком много, – продолжила Мария-Терезия. – Но раз уж я здесь, то мне хотелось бы получить ответы, господин граф. Некие оправдания, или разъяснения относительно того, по какой причине ваш сын не отправился на военную службу даже тогда, когда французы с баварцами, а потом пруссаки, радовались своим победам в Праге*****.
– Обстоятельства, Ваше величество… – тихо ответил старик. – Были более, чем уважительны. Мне тяжело говорить об этом.
– Тем не менее, вам придется, – жестко сказала правительница. – Ваш наследник, как я понимаю, мой ровесник или около того. Военнообязанный, как и полагается дворянину Империи. Молодой сильный мужчина. Если уж мне, женщине и матери, пришлось принять на себя командование армией и улаживание дел с всевозможными союзами…
Она сделала паузу. Старик молчал, лицо его было непроницаемо, – словно речь шла не о нем и его сыне.
– Итак, я слушаю, граф, – в голосе императрицы звенела сталь, такая же холодная и острая, как взгляд ее серо-голубых глаз. – Учтите, я не собираюсь довольствоваться полуответами и полуутверждениями: отвечайте честно и прямо. Глядя в глаза своей королевы… Женщины и матери, успевшей за годы войны произвести на свет наследника престола и похоронить трех дочерей******.
Голос высокой гостьи едва заметно дрогнул, но она лишь упрямо выпятила твердый подбородок и чуть больше оттопырила пухлую нижнюю губу:
– Ну же!
Лицо владельца замка исказила гримаса страдания. Куда только делась его хваленая невозмутимость? Ее словно тряпкой стерли.
– Ваше ве…
Граф стиснул на груди руки, а потом неловко опустился перед монархиней на колени и посмотрел в ее глаза снизу вверх.
– Ваше императорское величество, – продолжил старик, не отрывая отчаянного взгляда от ее лица. – Я, граф Христиан фон Рудольштадт, честный подданный Австрии и слуга Империи, призывая в свидетели Господа нашего Иисуса, заявляю: мой единственный сын и наследник не мог принять участие в войне по более чем уважительным обстоятельствам… Альберт фон Рудольштадт – сумасшедший. Или, если хотите, чтобы это звучало приличнее, душевнобольной…
Волнение императрицы выдал лишь легкий вздох: очевидно, груз проблем, свалившийся на плечи этой молодой женщины в последние годы, не очень-то располагал к сентиментальности.
– И что же, сей факт найдется кому подтвердить? – твердо промолвила Мария-Терезия. – Я имею в виду, разумеется, врачей, а не слуг или членов семьи.
– Да, Ваше величество, – кивнул хозяин замка. – Городской врач из Тауса* доктор Вецелиус подтвердит это под присягой. Впрочем, если вы настаиваете на дополнительной экспертизе…
– Нет, – императрица покачала головой. – Я верю вам на слово. Примите мои искренние соболезнования, господин граф. Господь не оставит больного своей заботой…
Она решительно поднялась с места, стараясь не глядеть в лицо старика, который снова вернул своему лицу невозмутимость. Впрочем, правительница успела заметить, как одинокая слеза выкатилась из угла его глаза, пролагая себе путь среди морщин. Или ей это показалось?..
***
Не прошло и получаса, как кортеж, сопровождающий карету с императорским гербом, проехал по подъездной дорожке замка, потом мимо полей и большой деревни и, наконец, скрылся за поворотом лесной дороги. Только тогда старики-хозяева смогли перевести дух. Молодая баронесса Амалия, племянница графа Христиана, шепталась о чем-то со своей французской горничной. Похоже, из всего произошедшего ее впечатлили лишь платье и величественный вид высокой гостьи, но никак не несчастный вид ее дядюшки после разговора. Что ж, юность бывает жестока к старости… Впрочем, в применении к ее случаю справедливо будет заметить, что и старость к юности бывает куда как недобра.