Так же было и в господском доме: с уходом молодого барина замок словно бы покинула половина души. Место, занятое названным братом в моей жизни, теперь было пусто и свято. Только холод неба не мог согреть глупую девку, что задремала на кухне, вытянув ноги к остывающей печи с прогоревшими поленьями…
Как это часто бывает, сон утешал. Лечил раны, штопал дыры на судьбах. Во сне забывалось все плохое.
«Я никуда не уехал, не бойся. Как я могу с тобой расстаться? Ты проснешься, и все плохое будет позади». Полон луг цветов-ромашек, нежно поет луна…
Туман стелется по руслу ручья, опрокинутая миска с черникой лежит на камне, и сок раздавленных ягод кровью капает вниз. «Спи, мое золотко, ляг и засни, ясные глазки скорее сомкни», – костлявые руки Прачки тянутся к горлу, свет фонаря гаснет в ночной чаще...
Черный конь замер на фоне леса, и его всадница кажется фигуркой, вырезанной из черной бумаги. «Со мной не спорят: сорняк должно выполоть с поля злаков; страницы, где строки легли поперек, заменят другими. Мир рассказан давно и не вами, песенка спета, жребий брошен»...
Черная гусеница мерит собой переплетение ветвей: развилка, еще развилка, тупик, сухой треск ломающейся древесины. Она падает, и жизнь ее разматывается паутинкой, которой никогда не хватит до дна бездны. Ей не заснуть до поры, не переждать зиму под снегом, не сделаться бабочкой, что минует свой огонь, выживет и дождется, непременно дождется…
– Вода свежая где, а?! – голос Зузаны вырвал меня из сна. Уперев руки в бока, служанка замерла на пороге. – Или ты слепая вовсе? Дорота велела хозяйке в комнату графинчик набрать, – так мне сказать стыдно, что у нас только та, что с утра осталась. А надо студеную и чтоб как хрусталь. Ну-ка, ведра в руки и к колодцу!
– Я ж приносила днем, – удивилась я, протирая глаза.
С тех пор, как я работала в замке, таскать воду для кухни и прочей надобности было только моим делом. «Неча прохлаждаться такой кобылице, - ворчала Зузана. – Да на тебе пахать впору! Ума сроду нет, так хоть силой добрала, руки, вон, как у мужика». Я была не против такой работы, – сил у меня и впрямь всегда хватало.
– Во сне, знать, и приносила, дармоедка! – бросила вредная перестарка.
Плохая примета ходить по воду после заката. В колодце, как в любой глубокой воде, могли поджидать водяной, что утопит сразу, или лихорадки, что уморят медленно; рядом с ним могли собираться души недавно умерших, чтобы утолить последнюю жажду. Тех, кто живет в колодце, кормили пирогом на Рождество, просили предсказать судьбу в Святки и вызвать дождь в засуху. Бросали им в дар коровье копыто, чтобы отвести порчу от скота, или ключик от положенного в детский гробик замка, чтобы прекратить смерти младенцев. Может, не в каждом колодце обитали духи, а может – они просто бывали там не всегда: каждому известно, что все воды и источники, сколь их есть на земле, связаны меж собою и с теми водами, которые на небе.
Так или этак, но сходить разок до колодца было проще, чем ругаться с Зузаной. Я всунула ноги в башмаки, подхватила два почти пустых ведра, перелив остатки воды в корыто для мытья, отперла черную дверь, что вела из кухни и людской в замковый двор. Что-то знакомое мерещилось мне во всем этом, – словно уже происходило со мной, а что – я не помнила...
Было пасмурно и морозно, луна светила сквозь тучи – смутный рассеянный свет, как пятно. Я пожалела, что не накинула теплого кожушка, только платком крест-накрест повязалась. У колодца, поставив бадьи наземь, привстала на камень, с которого с моим ростом проще тянуться к ведру…
– Мииииу!
Снизу на меня уставились два огонька, связанные невидимой ниткой. На выступе каменной кладки в створе колодца, распластавшись и вцепившись коготками, сидел котенок – лохматый, белый с черным пятном через полголовы и глаз – будто в сдвинутой набекрень шапке. Завидев меня, зверек попытался вскарабкаться вверх по стенке и чуть было не сорвался.