Голос не был ни особо встревоженным, ни даже удивленным.
– Я тут! – что было сил крикнула я. – Тут, в колодце!
Рука снова соскользнула, я опять погрузилась по самую маковку, закашлялась, поперхнувшись водой. Когда я вынырнула, наверху показалось медленно спускающееся на цепи ведро.
– Держись!
Я вцепилась в деревянный край обеими руками, из последних сил подтянулась, ложась на ведро грудью и животом. Кто-то наверху повернул ворот, цепь натянулась… «Только б не лопнула! – взмолилась я. – Иисусе Христе, мать Пресветлая, только б не лопнула!»… В следующий миг водяная бездна, холодно чмокнув огромными слюнявыми губами, отдала добычу. Я повисла на медленно ползущем вверх ведре – обняв его руками и ногами, вжавшись ребрами в края, вцепившись пальцами в обруч... Только б не упасть назад, потому как если упаду, – то помру, растратив последние силы. Котенок совершенно безнадежными глазами смотрел на проплывающую мимо бадью: он устал орать и смирился с тем, что станет добычей Гостьи. Я все же протянула руку и сцапала его за шкирку, – чего уж, раз полезла за ним, то надо делать до конца.
Когда ведро поднялось над закраиной, его потянули к себе, потом сгребли в охапку со мной вместе… В следующий миг я уже лежала на круглых жестких камушках, которыми вымощен двор замка, и прижимала к себе глупого звереныша. Только тогда я, наконец, глянула на того, кто меня выручил. Он смотрел с улыбкой, от которой милые ямочки появлялись на щеках, лунный свет переливался на черных в синеву гладко подобранных кудрях. Это был последний человек, от которого я приняла бы помощь, но что ж поделать? Выбирать было некогда.
– Ты чего ж это, Цветочек? - ласково спросил Губертек. – Как тебя такую за водой пускают, коли на краю удержаться не можешь? Замерзла, Ясочка моя?
Он скинул кожух, набросил на мои трясущиеся крупной дрожью плечи, обнял поверх сухой одежи.
– Ну-ка пойдем, – парень, поднатужившись, вскинул меня на плечо.
Поднял – и то силен: я и так-то не пушинка, да еще и в мокром платье... Держа меня рукой под коленки, Губертек пошагал в сторону конюшни.
– А я нынче заснуть не мог, – на ходу говорил он, – дай, думаю, воды лошадкам принесу, чтоб к утру в тепле отстоялась. Выхожу, а тут ты кричишь. Как ухитрилась-то, а?
– Куда волокешь, мне на кухню надо! – дернулась я. – Пусти, сама дойду!
– Уймись, не то уроню! – Губертек перехватил меня второй рукой – как на грех, под зад, провел рукой, стиснул, усмехнулся. – Ох и хороша растешь, скоро ляжки будут что у кобылицы!
– Пусти, ирод!
– Ладно-ладно, – осклабился цыган, – на кухню так на кухню.
Впрочем, когда Губертек сгрузил меня с плеч у кухонной двери, оказалось, что она заперта. Видать Эльжбета спросонья шла и засов задвинула.
– Ну, видала? – парень улыбнулся. – Не ждут тебя на кухне, айда на конюшню. Да не боись, не стану больше тебя таскать, мне моя спина пока дорога. Сама пойдешь. Ну, чего замерла-то? Пойдем, не тут же мерзнуть.
Как ни крути, цыган говорил дело. Я шмыгнула носом и угрюмо потопала за ним.
В конюшне было тепло. Я сняла с себя дареный кожух, бросила в угол, примостила на него спасенного зверька… И только потом поняла, что зря я это: мокрая рубаха и юбка облепили тело так, что я осталась почти как раздета. Глядя на меня, конюх сглотнул, – ажно кадык по шее перекатился, потом улыбнулся.
– Ну, скидывай мокрое, в мое оденешься, – он, улыбаясь, шагнул ко мне и потянул за шнурок моего лифа.
Я отскочила назад, обо что-то споткнулась, села в сваленную у стены груду сена… И только тогда увидела то, что валялось прямо передо мной. Вилы! Матерь Божья, вот за что зацепилась моя нога.
– Давай-давай, – белые зубы конюха скалились в широкой улыбке.
Я вскочила, подхватив вилы, сделала неуклюжий выпад:
– Не подходи!
За спиной цыгана, в другой части разгороженной надвое конюшни, заволновались кони.
– Дура! – бросил Губертек. – Да хоть насмерть замерзни тогда. Нужна ты мне больно, трясогузка моченая!
Только вразрез со словами, в глубине его глаз горели недобрые зеленоватые огоньки, а в движениях и взгляде чудилась дикая хищная сила. Хитрая, как как у молодого лиса, а то и вовсе волчья: зарождающийся яростный рык, дрожащие губы, что, приподнявшись, открывают острые клыки. Пока он был хозяин себе, но как знать?