– Ви… но… ват… – удар церковного колокола.
– Requiem aeternam dona eis, Domine**, – белые, как лилии, бескровные руки сложены на груди. Русалки водят хоровод под луной, зеленые, обросшие водорослями, руки тянутся из-под воды к стеблю кувшинки, на берегу расцветает папоротник… Девочка бросает вниз кусочек рождественского пирога и пытается разглядеть отражение месяца на водяном круге, стараясь не очень-то перегибаться через закраину: «Колодец, колодец, покажи, где мой суженый?»... Монета в полцехина в кружке для милостыни. «Неизвестная. Пусть будет Мария. Как жаль: некоторые розы расцветают лишь для того, чтобы быть сорванными»…
– Виноват-виноват-виноват!.. Да не плачь, дурак, я пошутила! Она жива-здорова, сыта-довольна... Но ты виноват все равно! Бросил и забыл, бросил и забыл, бросил и…
– Послушай, – взмолился он.– Когда ты окажешься… там, куда шла. Увидишь… Вечную даму. Скажи ей то, что говорила мне: бросил и забыл. Тебе сложно не поверить.
Боль златоволосой «русалки» тает туманом, а душа отрывается от его души: мир и покой, вечное утешение. Она скажет. Бросил и забыл, забыл и бросил ту, что так похожа на нее.
Твое проклятие не имеет к ней никакого отношения…
***
Молодой граф пришел в себя, пытаясь собрать из осколков разрозненную реальность. Сейчас март сорок первого. Одна тысяча семьсот. От Рождества Христова. Он провалил вступительное испытание на медицинский факультет, потому что в анатомическом театре с ним заговорил призрак… Стой, хватит об этом! Вместо возвращения в Венецию и объяснений с язвительным господином Лоренцем он предпочел переночевать на вилле Орсеоло, домоправительница которой является воплотившейся душой его матери… Господи, да лучше вообще ни о чем не думать!
Как это часто бывало после подобных пробуждений, его телесная сущность словно пыталась угнаться за обостренным восприятием духа. Сухой воздух протопленного помещения выжигал гортань, звуки оглушали, с тела будто бы сняли кожу. Затуманенный утренний свет так резанул по зрению, что он со стоном закрыл глаза, но все равно видел под веками нестерпимо яркие вспышки, пульсирующие в такт с бешеными ударами сердца. Альберт старался не задумываться о том, насколько быстро изнашивают его тело такие вот моменты «обострения всего». Это стоило просто принять как факт: он – вихрь, разрушающийся от собственного вращения, клинок, что вот-вот прорежет ветхие ножны.
Через пару минут сделалось легче, но тут он услышал голоса, доносящиеся снизу, из комнаты для приемов, что была отделена от гостевой спальни лишь полом, потолком и слоем воздуха меж балками из альпийской лиственницы. Если бы не произошедшее, придавшее остроты его слуху, – не услышал бы. Да как угодно – предпочел бы не слышать!
***
– Я присутствовал при этом знаменательном событии и своими глазами видел, как собрание сословий Силезии принесло присягу молодому королю, – говорил мужской голос. – Не вынужденно, нет, – с восторгом. Я знал, на кого делать ставку, сударыня. Монарх не просто просвещенный, а посвященный, соратник по великой миссии. Более того, сам прошедший через множество страданий, ставший жертвой чудовищной тирании… О, этот человек на собственной шкуре испытал цену власти и произволу, равенству и свободе, долгу и чести. Понимает, сколь сложно обрести место в мире, когда ты отличаешься от прочих… Как ты знаешь, он справился блестяще. Смог за месяц забрать себе эту землю, не обнажая меча, потому что жители видели в нем не врага, а спасителя своих прав, веры и достояния. Он не позволял разграблений и поджогов, платил за все щедрой монетой, был гуманен, весел, даже ироничен: чего стоит история с ключами от крепости Грюненберг***. Возможно, расскажу потом.
Юноша сжал руками виски. Дело было не в теме разговора, хотя из нее явно следовала причастность говорившего к начавшейся войне. В самом голосе – отчего-то знакомом.
– Я подошел к нему в числе прочих местных дворян, чтобы засвидетельствовать почтение, - продолжил прибывший. – Заговорил про Журавлиный замок, мое родное пепелище, руины отнятого у меня дома. Когда король сказал, что справедливо будет вернуть конфискованные владения, я пригласил его посетить их, сложив рукой один из знаков высшего допуска.