И смерть покинула поля,
И пробудилась мать-земля,
Мечтая в жарком мае
Украситься цветами*.
От моста к службам с песнями двигалась небольшая процессия: двое конюхов, трое слуг, в их числе, что удивительно, Ганс (последнюю песню пел именно он – впервые на памяти старого графа), горничная Зузана… Впереди всех, держа в руках «майское деревце» – украшенную цветными ленточками верхушку молодой березы, – шла маленькая служанка с венком на рыжих волосах, одетая поверх своего платья в пестрое лоскутное одеяние, снятое с «убитого» чучела Смерти.
Видя ее радость, старый граф усмехнулся где-то в глубине души (при этом, как обычно, на его лице не дрогнула ни одна черточка). Милое создание, непуганное дитя природы, которую ни родня, ни хозяева не пытались ломать с детства. Девочка, которую глупые слухи приписывали прямо-таки в его бастарды. Воспитанница Альберта, быть может – его первое романтическое увлечение: что ж, дружба двух детей, а потом двух юнцов, вполне могла увлечь не на ту дорогу. Особенно если у девочки, как говорят, есть тайное поручение от бабушки-ведьмы. «Случись что, – он на ней женится, – чуть не со слезами говорила Венцеслава. – Твой наследник на холопке. Да я со стыда сгорю!»… Только старый граф откуда-то знал: нет. Не будет ничего: ни стыда, ни любви, ни неравного брака, а хорошо это или плохо, – Бог весть…
Возможно, причиной было то, что рядом с рыжей Кветуше шел юный цыганистый конюх, – черноголовый и смуглый шестнадцатилетний парень, счастливчик, найденыш, крестник барона Фридриха. Юнец что-то говорил девочке и улыбался: наверняка он ухлестывает за нею, что вполне понятно...
– Любуешься на это непотребство? – Венцеслава, как обычно, подошла бесшумно.
– Почему непотребство? Пусть радуются, – старый граф пожал плечами. – Нынче слуги вынесли смерть из замка – так же, как крестьяне из деревни. Утопили ее чучело в речке и закидали камнями. Забавно придумано, а святой отец не успел ничего предпринять – и по причине своей медлительности, и потому что не ждал инициативы именно оттуда. Но девочка не сомневалась в необходимости этого ритуала, – и ей поверили люди. Это полезное умение, она может вести за собой. Из нее получилась бы толковая управляющая, помощница тебе.
Канонисса поджала губы:
– Эта служанка просто излишне загордилась, поскольку привыкла к благоволению молодых господ! Альберт учил ее грамоте, потом с его подачи Амалия взяла ее в компаньонки… Еще и старая ведьма приложила руку, рассказывая девчонке небылицы про ее избранность. И вот результат: она распоряжается здесь как в своей избе…
– Бог с тобой, – ответил граф. – Это дитя ни в чем не провинилось, да и обычай кажется мне весьма жизнеутверждающим. И даже, быть может, не лишенным смысла: кто знает, могла бы смерть творить такие опустошения в нашей семье, если бы ее символ вовремя сожгли за воротами?
– Не думала, что на старости лет ты сделаешься язычником, брат, – в голосе канониссы слышалось раздражение, даже злость.
– Я слишком часто сталкивался со смертью, – Христиан, наконец, отвернулся от окна и посмотрел в лицо сестры. – Так часто, что мой разум невольно стал наделять ее подобием личности, хитроумной и коварной. В конце концов, все мы склонны к заблуждениям, как печальным, так и напротив. Потому эта символическая победа над грозной противницей может вселить в кого-то веру в лучшее и даже исцелить, – как иногда исцеляет капля воды, о которой признанный врач сказал, что это лекарство. Вера может многое…