– Не тебе говорить мне о вере, – пожалуй, основным грехом мудрой и милосердной госпожи Венцеславы все же была гордыня. – Что же до торжества жизни, – скоро Пасха, и добрым христианам должно быть достаточно этого символа попрания смерти смертью!
– Не стану спорить, – ответил ей брат, – но, как по мне, никакая вера не бывает излишней, – ее и так слишком мало в этом мире. Сейчас эти люди верят, что сами участвуют в преодолении злого начала, а две недели спустя станут причастны к победе Христа.
– Тебе виднее, что делать твоим людям, – слово «твоим» Венцеслава подчеркнула голосом. – Но я бы предпочла научить девицу знать свое место!
Граф Христиан вздохнул. В семейных делах и взаимоотношениях с близкими лично он предпочитал решать все миром и порой тянул до последнего, – авось как-то наладится. Налаживалось редко, и один Бог знал, чего стоили ему попытки навести мосты со столь непростой и разной родней, сохраняя при этом внешнюю невозмутимость.
– Альберт взял с нас слово, что мы позаботимся о девочке, – спокойно изрек граф. – Даже напомнил об этом обещании в последнем своем письме.
– Может, мне ее еще удочерить, Христиан? – фыркнула его сестра. – Видит Бог, я о ней забочусь! Девчонка до сих пор в замке, хотя нам не слишком нужна еще одна служанка, а я не то чтобы рада терпеть здесь подобное! – канонисса кивнула на окно. – Более того, я даже специально отложила деньги ей на приданое: думаю, твой сын не хочет, чтобы родня выдала его воспитанницу за какого-нибудь деревенского голодранца? Сам факт моего внимания к ее судьбе – не только денежная сумма – сделает ее завидной невестой.
– Не кажется ли тебе, что ты забегаешь вперед?
– Нет, не кажется. Вскоре после того, как твой сын покинул родные места, это юное создание, к которому он так благоволил, отчего она привыкла к привилегиям… Словом, она решила найти нового покровителя! Если девочка в столь юные годы вообразила себя разбивательницей сердец, перед которой не может устоять даже такой серьезный юноша, как Альберт, то она рискует рано или поздно заиграться. Что и произошло. Этот… хммм…. Цветочек** дня не может без интриги, и теперь она избрала мишенью своих чар младшего конюха. Знаешь, я буду только рада, если у них все дойдет до свадьбы, а не до греха! Чем раньше – тем лучше для ее души и судьбы, а потому, как только она достигнет брачного возраста, ей следует обвенчаться с этим юношей, Губертом. Пока она не запуталась окончательно. Альберт скажет нам с тобой спасибо, если увидит, что его воспитанница счастлива в браке…
– Альберт делал особый упор на ее свободу воли. Возможно, стоит спросить у нее самой?
– Ты собираешься с ней разговаривать? – возмутилась дама. – Ронять себя настолько, чтобы говорить сопливой девице ее сословия что-то помимо «подай, принеси, ступай»? Альберт молод, ему простительно, но ты?! Кто-то что-то сболтнет, пойдут сплетни, – будто мало тебе прежних… Послушай, братец. Я готова сама пойти на это. Поговорить с нею, с ее родней, бабкой знахаркой. Я женщина, управляющая поместья и духовное лицо, это хотя бы в рамках приличий. Надеюсь, ты согласен с этими доводами?
Старик промолчал. В словах сестры, несомненно, была твердая логика, да и одно другому не мешало: в данном случае время терпит, а поговорить всегда успеется.
«Молчаливое согласие – тоже согласие», – хозяйка дома удовлетворенно кивнула.
По слову Божьему цветок
Сквозь камень проторит росток,
Кто ж тот росток пробудит?
Господь, на радость людям*.
Так повелось с самого начала: все цветы в этом лучшем из миров расцветали по воле Господа или людей, или повинуясь простому и логичному закону жизни «кто успел – тот и съел». О свободе воли речь здесь просто не шла.
***
Тетка Ева, Зденкова мать, умерла как раз накануне Смертного воскресенья***. Болела она тяжело, кашель рвал ее напополам, а боль выкручивала нутро. Соседки звали мою бабку, – да только больная лишь плевалась в ответ, вслух ругая ведьмак поганых: «Не ходите ко мне, молитва сбережет!». Конечно, она не только молилась, но и пыталась одолеть хворь сама – кто знает, как: насушить впрок немного листьев плюща или мать-и-мачехи умела любая баба в селе.