Старая Ева и сама знала, что толку не будет. То, что не первый год таилось в ее чреве, выедая ее изнутри, как страшный уродливый ребенок, которому не суждено родиться, тронулось в рост. Не чая выжить, не думая о том, что убьет свое вместилище, неразумный кусок плоти подчинялся единым для всех законам, а потому рос, как тесто в квашне, заполоняя собой старое тело. Когда боль сделалась нестерпимой, а воздух едва смог войти в сжатые легкие, которые живой ужас подпирал снизу, женщина снова взмолилась Богу, уже понимая: он далеко и не слышит. Зато та, кого она призвала в следующий миг, была, как обычно, наготове.
К Зденку в монастырь, ясно дело, отправили гонца. Когда сын прибыл домой, стало ясно, что часы матери сочтены: она успела обнять его, благословила на прощание и в ту же ночь отдала Богу душу. Честную набожную женщину погребли совсем рядышком с кладбищенской часовней, укрыли раскисшую черную грязь зелеными хвойными ветками, и Зденек долго стоял рядом со светлым, пахнущим свежей еловой стружкой, крестом, сам похожий на изваяние.
Названный брат молодого барина ушел из монастыря вскоре после того, как потерял мать. На Пасху он явился в село с котомкой для подаяния, походил по кладбищу, а потом повесил суму на крест материной могилы и ушел в лес. Больше в монастыре его не видели, но и в село он не вернулся.
Я догадывалась, где он мог найти приют. Вход, скрытый в зарослях почти у подножья холма, полузатопленный в начале, сухой и удобный дальше, а за ним – залы и коридоры, промытые подземными водами и завершенные руками людей. «Там такая же темень, как и везде под землей, но это место полно света, и даже смерть не имеет здесь значения»...
В другой раз в деревне Зденек объявился через неделю: угрюмый, молчаливый, с какими-то совершенно дикими глазами, – словно увидел что-то страшное, что никак не может забыть. Он наотрез отказался даже зайти в свой дом – постоял рядом, перекрестился на костел, потом добрел до корчмы, где добрая Агата вынесла ему остатки еды и кружку пива, – и опять ушел в лес. Я этого не видела, – люди рассказали.
***
– Зденек! – дрожащие отблески моего факела метались по стенам, эхо отражало голос, разделив его на несколько – тонких и испуганных. В одиночку под землей было сиротливо и пусто. Честно – было еще и страшно. – Зденек, ты где?!
В ответ слышалось лишь пение воды где-то вдали. Бегучий узор на стене, который я видела в прошлый раз, отразил красноватый отблеск, неведомым образом удерживая его в себе, даже когда на него не падал свет пламени.
Я сама не знала, зачем пришла сюда. Быть может, хотела спасти хоть одного из потерянных братьев, а коли не спасти, – то хоть увидеть. В эти дни мне снились смутные сны, где были сабли и выстрелы, покрытое мокрым снегом поле и городские закоулки, наступающие ряды солдат и разбойники с ножами. Потом дядька Ганс рассказал: большой бой был за день до Пасхи, полегло много людей, но прусский король снова остался в выигрыше****. Где-то там, среди того боя, был мой старший брат Петр.
«Не отзовется до этого поворота, – пойду назад, – уговаривала я себя. – Ладно, пусть до следующего. Господин граф сказывал: где-то тут есть большая пещера, где можно жить, и даже сложена печка»… Коридор раздваивался, – один ход уводил в глубину и в сторону, к подземному озеру, другой шел, если я не потеряла направление, куда-то в самую толщу горы. Помнится, в то давнее лето, в купальскую ночь, где-то у подножия Шрекенштайна я слышала голос скрипки из-под земли. «Пещера, огромная и гулкая, как пустая церковь, – рассказывал мне потом молодой барин, – а в ней выходит из-под камня потрясающе красивый теплый родник». Зденек знал дорогу туда, этот секрет передал ему отец, а тому – его отец… Так может, он и сейчас там? «А еще там лежат скелеты, – услужливо подсказывала мне память. Десятки скелетов людей, что были убиты и сброшены в колодец. Барин, правда, говорил, что их души теперь не плачут и не мстят… Но как знать, – может, это ему не мстили, а мне еще как начнут?»
Думая эту мысль, я повернула в ход, что вел под гору, – и почти сразу увидела, что здесь действительно живут или жили. Проход был перегорожен каменной кладкой, в которую на косяке из свежих бревен была вделана деревянная дверь – надо думать, та самая, которую тетка Ева запирала на засов на ночь. Рядом с дверью были кое-как сложены поленья, – в колдовском подземелье эти обычные приметы людского жилья смотрелись куда как странно.