С Ней, как и с ними, родилось невесть откуда возникшее знание того, что она должна поддерживать себя, – как все прочие. Есть. Расти. Порождать себе подобных (в Ее случае это было не очень-то возможно, так как, раздробившись, Ее части неизбежно сливались заново). Видимо, это было базовым законом бытия, но зачем это было нужно? Она не была настолько умна, чтобы думать о смысле. Не настолько, чтобы вообще думать, – пока Она только ощущала…
В тот день после стычки с убийцами они все же вернулись в гостиницу, и рыжий Циннабар – причина возвращения – бросился навстречу, метя хвостом, как сумасшедший. Увидев раненую кисть хозяина, кое-как перевязанную разорванным платком, пес заскулил, а молодой граф попросту обнял его и замер. Аббат посмотрел на обоих как на дураков. Снял плащ, расстегнул прорезанный камзол, брезгливо стянул через голову замаранную кровью рубашку. Под ней обнаружился железный нагрудник, что удерживался застегнутыми на спине ремнями: благодаря этому приспособлению первый удар убийцы пришелся вскользь, нанеся пустяшную поверхностую рану, а второй и вовсе не достиг цели. В следующий миг сей панцырь скрылся под новой одеждой.
– Какого черта? – очевидно, в тяжелые минуты благочестивый представитель духовного сословия не выбирал выражений. – Шевелитесь быстрее: вы рискуете остаться без денег и транспорта. Господи, только такой идиот, как вы, мог отдать перевозчику кошелек: слово венецианца ничего не стоит! Или один из наших противников все же вышиб вам остатки разума?
– Лодочник подождет, я уверен, – Альберт кое-как сгреб книги в дорожный сундук, кинув туда же висящие на стуле рубашки и запасной плащ.
Гондольер и впрямь ждал – теперь уже вдвоем с напарником. Оба улыбались от уха до уха: им было более чем хорошо заплачено, а уж запомнить, где высадят приметного «англичанина с собакой» и его приятеля, который убил троих, было проще, чем съесть устрицу. Молодой граф опустился на снабженное подушкой сидение гондолы и наконец позволил черному забытью захлестнуть разум.
…Мир куда-то двигался, время с разной скоростью несло всех в потоке – то широком и медленном, то быстром и порожистом. Существа становились крупнее и сильнее, или ловчее и мельче, учились ползать, а не плавать, ходить, а не ползать, летать, а не ходить, и так далее, и снова ползать-ходить-летать-плавать, но пока не думать, отнюдь не думать.
Что ж, чем больше всяких умений они освоили, тем более разнообразны стали их ощущения, и тем больше появилось способов их встречи с Нею. Вместе с ними Она тоже делалась сложнее и совершеннее, – порой отставая всего на шаг, так как чаще с Нею встречались менее удачные и менее удачливые, а те, что более успешны, тянули со встречей… Впрочем, оставался еще и слепой случай, да и свидание с Нею пока что было неизбежно для кого угодно.
Догадывалась ли Она теперь, зачем все это? Не проще ли было замереть в том состоянии, в котором пребывали и существа, и Она сама? Что двигало ими всеми? Или, быть может, не что, а кто? Ни они, ни Она, пока не могли ни задать таких вопросов, ни, тем более, понять ответы…
– Надеюсь, теперь вы, наконец, поняли необходимость в личном оружии? – спрашивал господин аббат, когда за окном кареты мелькали поля и виноградники. – Не будь у меня пистолетов, мы с вами сейчас не имели бы возможности разговаривать, – разве что в Чистилище. Предусмотрительность никогда не бывает лишней.
Видимо, под предусмотрительностью понималось в том числе наличие защитных приспособлений под одеждой: всего-навсего горжета и нагрудника, хотя после произошедшего Альберт не удивился бы и кольчуге. Да, господин Лоренц был не так прост. Его дела были опасны, у него имелись смертельные враги.
Как знать, может быть, целью доктора Маркуса и госпожи домоправительницы (сердце упорно отвергало слово «мать») был вовсе не молодой путешественник, а его спутник, до которого хотели дотянуться через него? Кто теперь скажет… Если будет шанс разобраться, то не сейчас, когда сознанием владеют странные образы.
…Шло время, и в существах затеплилась новая искра: они стали запоминать то, что ощутили.
Кто сказал, что в начале всего было слово? Не слушайте их, что они могут знать? Если оно и было, – то не от этого мира, потому что поначалу слов здесь не было вовсе. Для тех же, кто был от мира сего, – в том числе и для Нее, – первым проявлением было ощущение, вторым чувство, а третьим – память. А уж память породила то, что Она приняла в себя неизбежно, то, что приросло к Ней накрепко. Сначала это была просто неназванная темная вспышка боли, но потом она стала страхом. Четвертым Ее проявлением, бастардом ощущения и памяти.