А существа раз за разом учились лучше запоминать, а затем сделали еще шаг – и смогли сопоставлять свои воспоминания рядом, смешивая и перетасовывая их так и этак. В конце концов, совершенствуясь в этом умении, они научились производить на свет такие конструкции, каких не было ни в одном из воспоминаний. Поначалу вполне уродливые химеры – часть от одного, часть от другого, но потом… Это было слишком похоже на то, как возникла и Она, и они. Впрочем, пока что Она не могла ни вспомнить, ни обдумать этого: это было слишком сложно и странно, хоть и казалось вполне естественным.
Тогда Она поняла еще одно: некоторые из чувств и их производных не значили ничего или почти ничего. Были ложными. Пятым Ее проявлением была ложь, но она не была только Ее свойством, – скорее, всеобщим. Она шла рука об руку с желанием обманываться и верить в лучшее. Не антипод, нет, – обратная сторона любой веры...
– Надеюсь, вы не станете огорчать отца, рассказывая об этом инциденте? – сварливо спрашивал господин аббат уже в римской гостинице. – Граф Христиан чрезвычайно переживает о вашем благополучии. Даже если вы поставите его в известность, – он не сможет сделать ничего, кроме как попусту тревожиться…
– Разумеется, он ничего не узнает, – отвечал Альберт.
Желание аббата выгородить себя было логичным, хоть и довольно мерзким, а отец и впрямь был здесь совершенно ни при чем. Нанимая опытного компаньона для путешествий своему наследнику, он знать не знал о шпионских делах господина Лоренца. Пусть верит, что путешествие сына протекает без особых эксцессов. Что его наследник осматривает достопримечательности далеких легендарных городов. Принят в лучших домах. Учится вращаться в высшем свете. Избежал военных рисков и смертельных угроз. Встретил Пасху в самом Риме… Пусть. Что же, пора учиться врать, как и подобает светскому человеку.
…Время двигалось по кругу, раз за разом, виток за витком, число становилось слиянием множеств, слияние множеств сочетало несочетаемое и порождало новое, а новое порой требовало понимания и даже предугадывания.
Она обрела шестое проявление – познание – и поняла: мир вечно растет и усложняется, и существа вместе с порождениями и тенями своего сознания делают то же самое, а теней над ними все больше. Настолько больше, что когда-то породившая Ее мерцающая оболочка на грани их восприятия из тонкой пленки стала широкой полосой, но тоже не может вместить их всех, а потому все прибавляет в размерах.
Итак, Она сделалась умнее и теперь могла спрашивать о смысле, но то ли отвечать ей было некому, то ли время для этого еще не пришло.
Став осмысленнее, Она попыталась быть эффективнее прочих, – ведь Ей, как и всем прочим, приходилось поддерживать себя. Страх уже настолько сросся с Нею, что Она не представляла себя без него, более того, – в каждом обмане, ложном страхе, существа тоже видели Ее. Иногда это было полезно, иногда вредило, но нравилось ли Ей это само по себе? Ответа не было: Она еще не могла наслаждаться абстрактными понятиями.
Тем временем существа учились все лучше избегать встреч с Нею, хотя порой и помогали Ей поддерживать свою стабильность.
Они были очень изобретательны, эти создания: сначала отнимали существование у других и делились с Нею добычей, потом и вовсе начали откупаться от Нее теми, кого по причине несходства форм и способа бытия считали чужаками. Вскоре они научились заботиться о чужих, чтобы в один прекрасный день прервать их бытие, насыщая себя и Ее попутно. Зачастую это происходило накануне неблагоприятного, бедного ресурсами, времени повторяющегося цикла, а потому…
Помимо всего прочего, с Ней вскоре срослось еще одно понятие, которое в дальнейшем начали обозначать коротким емким словом: Жатва…
Молодой граф посмотрел на пустую страницу и снова взялся за перо. Пора приходить в себя, обдумывать ситуацию, брать жизнь в свои руки.
«Думаю, отец, здесь мы вряд ли задержимся надолго, – вывела его рука. – Наш путь лежит во Францию – через Тоскану, Модену, Парму и далее».