Они были почти как те, в Кордове. Последние оставшиеся из тех, кто звал себя «альмбрадос»*** – «озаренные». Что ж, связь с одним из них тогда чуть было не озарила жизнь Розамунды пламенем смертного костра: ей, уже носящей под сердцем ребенка от приговоренного еретика и мага, удалось избежать внимания пресвятой инквизиции только пустившись в бега. С тех пор от чародеев и тех, кто был хоть немного на них похож, Розамунда старалась держаться подальше, а при встрече – обходить десятой дорогой.
– Приди же на призыв плачевный мой,
Приди – и сострадательной рукой
Глаза мои усталые закрой.
Розамунда окончила песню, проведя рукой по струнам.
– Спасибо тебе, – прошептала дрожащая женщина, подходя ближе и опуская в протянутую ладонь певицы золотой цехин. – Это как раз те слова, которых мне не хватало сегодня.
Она смотрела испытующе, будто ждала чего-то еще.
– Благодарю вас, добрая синьора, – Розамунда поклонилась. – Теперь мне будет чем заплатить за дрова в эту промозглую зиму…
Дама все не уходила: стояла и пристально смотрела ей прямо в глаза прорезями бесстрастной маски. От одного этого взгляда бесстрашной бродячей певице, которая в одиночку, а потом и с ребенком на руках, исходила из конца в конец чуть не всю Европу, делалось жутковато. Эта женщина, казалось, кого-то напоминала ей. Кого-то встреченного давно и далеко, вовсе не злого, – но все же внушающего Розамунде безотчетный страх.
– Скажи мне… – задумчиво произнесла дама. – У тебя… У тебя ведь есть дочь?
В сердце Розамунды словно всадили ледяную иглу.
– Может и есть, – уклончиво ответила она, не подавая виду, что вопрос ее как-то задел.
– Хорошо, – дама в черном кивнула, а потом вдруг сделала странную вещь: протянула дрожащую руку и провела пальцами по корпусу ее, Розамунды, гитары… Будто по своей, ей-Богу! Еще раз посмотрела ей в лицо – словно заглянула на самое дно души, повернулась, взяла под руку своего стоящего поодаль спутника и наконец-то ушла.
Розамунда облегченно вздохнула, сложила пальцы левой руки крестом – от сглаза, а пальцами правой сжала висящее на груди маленькое филигранное распятие, заодно пробормотав скороговоркой защитную молитву Святой Деве. По ее опыту, ни один из этих ритуалов еще не подводил – авось сберегут и на сей раз.
«Хорошо, что девочка сейчас не со мной, – подумала она. – Храни Всевышний этого ворчливого старого профессора, что взялся сделать из моей бродяжки образованную музыкантшу – да еще и не просит за это денег… Так значит, вас интересует моя дочь, господа колдуны? Да пусть я лягу костьми, пусть меня заберет морской дьявол, – но вы ее не получите!»
Бродячая певица, прозванная Цыганкой, сжала в кулаке богатое подаяние и перешла маленькую площадь, направляясь к церкви: ведь каждому доброму католику известно, что неправедный дар можно очистить, приложив к иконе преподобного отца Сан-Барнаба**** и прочитав молитву этому святому, что всю жизнь щедро жертвовал самой первой христианской общине. Страх отступал, но сердце отчего-то ныло все сильнее.
Уже входя в церковь, Розамунда, наконец, поняла, кого все же напомнила ей та женщина: юного дворянина где-то, кажется, в германских землях, что позволил им заночевать в замке и подарил эту самую черную гитару взамен сломанной. Тот юноша был почтителен с нею и ласков с ее дочкой, предлагал остаться у них подольше, – но Розамунда предпочла сбежать на рассвете, не простившись с радушными хозяевами. Ей тогда было страшно: в молодом господине, каким бы ни был он добрым, мерещилось то, что она видела в волшебниках (каковым он, несомненно, и являлся), – нечто неотвратимое и безжалостное, что могло сбить её и ее дитя с ясной и свободной дороги, на которой они были вольны, словно птицы. Увлечь на совсем иной путь – прямой и острый, как стальной клинок. Путь судьбы.