– И тем не менее, я это вижу! – отрезала Сивилла. – Историю, где он преодолеет все. Спасет множество людей, отведет беду, не даст миру сорваться в бездну. Кроме того… Я вижу еще один центральный компонент нашей ветви.
– Вот как? – маркиза удивленно подняла бровь. – Таких людей несколько?
– Как минимум, двое, – кивнула ее собеседница. – Здесь, в Венеции, я почувствовала присутствие второго, точнее – второй. Это всего лишь дитя. Бедное и одаренное дитя с необычной судьбой, что каким-то образом уже связана с судьбой молодого графа. Странная история: я увидела знак – вензель моего сына на гитаре, которая когда-то принадлежала мне, а теперь поет в руках уличной певицы. В руках, которые вечерами прижимают к груди дочь, не ведая, что ей уготовано великое будущее…
– Это еще и девочка?
Сивилла молча наклонила голову.
– Боюсь, Марко сочтет все сказанное тобой бредом обостренных материнских чувств, – маркиза пожала плечами, – в котором твоему сыну ошибочно выделяется роль творца судеб и чуть ли не центра вселенной. В отношении которого ты умудряешься строить еще и матримональные планы с некоей предназначенной ему фантастической девой. Более того, такой расклад вряд ли понравится и самому парню.
– Все так, – вздохнула Сивилла. – Потому я и не говорила ничего конкретного, надеясь сделать вход способного молодого адепта в Орден более плавным. Вскоре я начала бы выкладывать карты на стол. Постепенно, следя за его реакцией. Но теперь поздно: все потеряло смысл.
– Поздно бывает только после смерти, – ответила хозяйка виллы, – да и то… тебе ли не знать?
– Неважно, – Сивилла нервно сжала руки в замок. – Я не могу переубеждать двоих одновременно, и если мне суждено потерять кого-то одного, – я знаю, кого предпочту. Тем более, что один из двоих вполне осознанно потерял меня… Прощай, Люция. Мне кажется, это надолго, если не навсегда.
– Думаю, тебе не кажется, – маркиза провела кончиками пальцев по ее запястью. – Прощай. Я не в праве тебе советовать.
***
– Мааа, – девочка облизала губы, покосившись на миску с полентой, которую она делила на двоих с матерью. Потом, видимо, передумала и отхлебнула воды из кружки.
– Ешь-ешь, – Розамунда подтолкнула миску ближе к дочери. – Иначе твой голос ослабнет.
Та помотала головой, при этом солнечный блик из окошка скользнул по ее гладко зачесанным волосам – густым и черным аж в синеву. Эта девчонка ела, как птичка, и ей было будто бы достаточно, хотя от бывшей бродяжки следовало бы ожидать меньшей разборчивости в пище. Впрочем, этот ее «кавалер» всегда находил денег на сладости, которыми от души угощал маленькую подружку, однако на одних сластях сильной не вырастешь. Будучи смышленой и шустрой, девочка выглядела младше своих одиннадцати: тонкие ручки, хрупкие плечики, цыплячья шейка, – однако обещала вырасти прехорошенькой девицей. Особенно если отвыкнет улыбаться во весь рот, – он у нее малость широковат и полногуб, – и привыкнет беречь лицо и руки от солнца, перестав быть похожей на мавританскую принцессу. К тому же, пела она просто божественно!
– Ма, пхедставьте, вчеха возле Сан-Лазахо после мессы была всамделишная дхака с ножами и стхельбой…
– Сан-Лазаро, драка и стрельба, – не задумываясь, поправила Розамунда. Бродяжка или нет, но девочка имела шанс стать хорошей певицей, а потому должна привыкать четко произносить все звуки… – Чтооо? Господи сохрани! Надеюсь, ты держалась от дерущихся далеко?
– Да я их вообще не видела! – девочка широко раскрыла и без того огромные, как у русалки, глазищи. – Я ж пела в хоррре. Главную пахтию, вы забыли?.. Пока собхалась… – она разочарованно вздохнула, а ее мать мысленно перекрестилась. – Зато эту… дррраку… видел Дзото, он же меня ждал. Сказал: четверрро напали на двоих, молодого и старррого, молодого тхеснули… тррреснули… по башке, а старррый успел выхватить пистолеты.
Розамунда молча покачала головой и перекрестилась по-настоящему.
– А еще нынче утррром рррано, – старательно выговаривая все звуки, продолжила девочка, – Дзото шел домой откуда-то…
«С какой-нибудь попойки, откуда ж еще, – про себя дополнила Розамунда. – Где-то пел. А потом пил». Этот самый Дзото, развязный пятнадцатилетний нахал, что гордился буйными золотыми кудрями и «удачно переломавшимся» голосом (который и вправду остался высоким и гибким, за что он был благодарен зельям, купленным у некой ведьмы с Мурано) не внушал ей никакого доверия. Разумеется, паренек заливал девчонке в уши про неземную любовь, – и, разумеется, на уме у него было только одно.