– …И его остановила какая-то синьоррра, – продолжала дочь, отхлебнув большой глоток из кружки и причмокнув от удовольствия. Воду Розамунда покупала хорошую, привозную: долгие странствия научили ее, что ущерб от нечистого питья может быть не меньше, чем от злонамеренных встречных. – Возле Святых Апостолов, ну, вы знаете же, что он там живет…
«Буду знать, – мысленно согласилась Розамунда, – где тебя в случае чего разыскивать».
– Эта женщина, она была такая… такая… Дзото сказал: вся в черррном, как вдова, и дрррожит. – теперь от ее раскатистого «ррр» звенело в ушах, – Он даже боялся к ней подойти – вдруг захазная… зарразная. Она спросила про иностррранца с собакой, который жил там в гостинице. И Дзото понял, что, видать, этот иностррранец и дрррался, а потом поубивал всех и свалил: фиу – и нет его! Дзото ей так и сказал: смотался ваш иностррранец, дуррраков нету!
Девочка рассмеялась, вполне довольная остроумием своего «жениха», Розамунда мысленно вздрогнула и постаралась, чтобы ее лицо не отразило испуга. Певица чуяла сердцем: это была она, та самая. Колдунья, что трогала трясущимися руками ее дареную гитару и расспрашивала о ее дочери.
«Пресвятая Мадонна, – взмолилась она про себя, – да пусть эта ведьма гоняется за своим иностранцем хоть по всему свету, но никогда, никогда, ты слышишь, Господи, не приближается к моей дочери! Надо сказать Дзото, – шалопай или нет, но пусть охраняет»…
– Все беды от иностррранцев! – закончила Консуэлита, явно повторяя чьи-то слова: в конце концов, сама она была в Венеции «приблудой» и «цыганенком».
Розамунда в кой-то век согласилась с дочкой.
***
Как обычно, на ходу думалось лучше: ритм шагов словно выстраивал мысли в ровный ряд. Заставлял их маршировать, как по плацу: шаги – слова, слова – шаги. Четкие. Обычные. Обыденные. Ровно те слова, которые лягут строками на бумагу: у меня все в порядке, мое путешествие идет своим чередом… Я наблюдаю мир исключительно с поверхности.
«Рим просторен и весьма многообразен: великолепные здания и оживленные улицы соседствуют со столь же великолепными руинами, а те – с почти дикими местами, садами и огородами, запущенными уголками сельской природы с пасущимися овцами и козами. Этот город подобен мозаике, набранной из сотни неограненных камней разной ценности: здесь слегка отшлифованный изумруд, там кусочек сердолика или кварца, рядом красивая галька из ручья или причудливый кусок бутылочного стекла». Да, это вполне подойдет: что может быть безопаснее, чем описание мирного пейзажа?
Пока длилось его странное беспамятство, война началась, что называется, в полной мере. Пребывая в одиночестве, Альберт получил эту весть из газетного листа, в котором превозносилась сила как прусского, так и австрийского оружия, а также длительность и кровопролитность сражения.
«Тысячи погибших и раненых, в то время, как я брожу по этим пасторальным руинам, не желая сводить ни с кем знакомств»… Вот этого писать уже не стоило!
«Людям, что пасут скот или разгружают повозки (здесь ведь что ни тысячелетняя руина – то какой-нибудь склад или амбар) нет дела ни до меня, ни до моего пса… В отличие от Венеции, где всем есть дело до всего.
Господин аббат занят своими прожектами: у него множество знакомых среди духовенства, в том числе – высшего… Надо думать, здесь есть некто, с кем он согласует дальнейшие действия, от кого получает новые задания. Бог весть, перед кем отчитывается господин Лоренц. Может, перед каким-нибудь кардиналом. Или приором своего ордена, – вряд ли можно представить, что в Вечном городе нет его представительства. Поручение, которое привело его в Венецию, едва не стоило ему жизни, – может, и стоило бы, если бы не железный нагрудник под одеждой и не вмешательство вашего покорного слуги, – глупого провинциала, которого никто не брал в расчет.
Вряд ли антагонистами господина аббата были те странные люди, которыми теперь руководит доктор Маркус. Хотя – что я о них знаю? Госпожа Сивилла, очевидно, не могла ввести меня в круг посвященных без согласования с магистром… Теперь я думаю, что это к лучшему. Каков поп – таков и приход, и мне не по пути с тем, кто вступил в союз с зачинщиком войны. Даже не принимая во внимание тот факт, что этот человек оказался губителем моей семьи. Впрочем, тот, кто способен на такие поступки в частной жизни, очевидно, будет действовать столь же бесчестными методами во всем остальном.