– Тьфу на тебя, – буркнула Эльжбета.
– Господин граф велел слугам по ружью раздать, – продолжал Ганс, не обращая на нее внимания, – и старую пушку над воротами поставить, мало ли. Сто лет не стреляла, – а что ей сделается, коли берегли ее. Картечь давненько припасли, а пороху он в городе докупить велел. Это если солдаты мародерить возьмутся. Ну и где война, там шайки и дезертиры, от них еще… А все одно, девоньки, быть нам под Баварией. Мне что, я почти свойский, а вы как кость в горле, прадеды ваши тут стражу несли.
– А твой дед не нес, ага, – проворчала кухарка.
– Так то по матери, – Ганс вытер усы, – по матери не считается. Вот по отцу у меня прадед – тот прям с ихнего Фурт-им-Вальда.
Этот сказ я уж сто раз слышала: дядька Ганс гордился тем, что он происходил из смененных. Был такой обычай, давным-давно, когда еще нередки были приграничные стычки: одного из сыновей некоторые здешние семьи меняли на такого же с той стороны. Растили как своего, чай не звери, но в случае драки такой сын становился заложником, чтоб не смел никто совсем уж лихо творить и правил держался. Так и попал прадед Ганса на нашу сторонку: так-то чуть ни у трети здешних за перевалом была родня.
– А и вам все равно, – продолжил Ганс. – Вам что одни немцы, что другие, один черт. Все равно наследница трона не удержит, когда это девка против толпы мужиков что могла?
– И не совестно королеву ругать? – добрая кухарка покачала головой. – И не думаешь, каково ей, бедняжке, управляться, коли и те, и эти ее земли воевать лезут?
– Да она пока и не королева, а так, – усмехнулся старший слуга, – стало быть и земли не ее, так что хочу ругать – и ругаю. А вообще, не лезла бы баба не в свое дело, целее бы вышла, – Ганс утер усы. – Надо было ей замуж идти по уму, вместо чтоб примака себе брать, а теперь поздно плакать. Чего, Кветка, глядишь? Мотай, девица, на ус. Без хорошего мужа любая пропадет: схарчат и не подавятся, какая уж ты ни на есть королева.
Я молча отвернулась. Вот уж спасибочки: из каких тогда мужа-то выбирать – из тех, что схарчат да пасть вытрут? Любая дура сообразит, что тут подвох. Это, как говорил молодой барин, логика.
***
Ленка шла неторопливо, будто плыла. Словно не серп был в ее руках, а поднос с доверху налитыми кружками – не расплескать бы. Или горящая свеча – как бы не загасить. Она и сама сейчас была и полной кружкой, и Божьей свечкой: плавная, нежная, мягкая, не чета знакомой мне тоненькой и острой на язык боевой девчонке. Ленка была с верхом полна своей любовью: она гордо несла большой живот.
Лето шло своим чередом: война или нет (да и далече пока та война), а надо было косить сено и убирать хлеб. Работников в нашей семье теперь было мало, а потому на работы из замка отпускали меня…
Ленку, молоденькую первородку, в небедной родительской семье трудами не мучали, цепляясь за любую примету: корову не дои, чтоб молоко у ней не отобрать, не шей и не пряди, чтоб дитя пуповиной не удушилось, воду лишний раз не лей, чтоб не утонуло, да затемно из дому не выходи, чтоб не ослепло. Моя подружка теперь была навроде живого оберега для всего села: именно ее, молодую, красивую да удачливую, а не других брюхатых баб, просили посадить курицу на яйца или погладить корову своим фартуком, снять первое яблочко с дерева или вот как сейчас – сжать первую полоску хлеба. «Панна Мария любит ее, – говорили все, – своим чудом жениха ей вернула, стало быть и родить ей хорошо, а при ней и скотина плодиться станет, и хлеб будет обилен».