– Мой брат любит здесь молиться, – словно отозвался моим думам Зденек. – Здесь всегда светло, и в голову приходят самые верные мысли. Он хотел похоронить все эти добрые кости в одной могиле, – они ведь уже не помнят, кто из них враг, а кто друг. Мы с ним смогли бы вырыть довольно большую: пол здесь не везде сплошь из камня, но не успели. Он отправился в свое странствие. А потому я придумал получше: так они понимают, что мы любим их и помним их мученичество – неважно, за правду оно было или против нее, – но могут видеть гораздо больше, чем из-под земли. Я ведь сделал хорошо, верно, сестра?
Я не нашлась с ответом.
***
С той поры, как грозовая туча по его воле ушла за лес, Зденка в деревне признали не сумасшедшим – блаженным. В конце концов, бывают ведь и святые праведники, лишившиеся светоча разума, или даже доброй волей принимающие на себя печать юродства. Отшельника кормили, стоило ему постучать в любую дверь, – хотя обычно он столовался при корчме, где его никогда не забывали оделить миской похлебки. Его странные речи выслушивали, не перебивая и пытаясь найти в них скрытый смысл. Его звали помолиться перед любой полевой работой, – и это, надо сказать, помогало: с тех пор у нас не случалось ни серьезных засух, ни разрушительных градобитий.
Словом, каким бы ни был Зденек, – его принимали по-доброму. «Юродивый не обидит и мухи, – говорили мужики. – Наш Зденек, может, и сошел с ума, но обрел в душе Божий свет, его любят ангелы и Иисус. Не надо мешать ему».
Да только, как по мне, доброго в моем названном брате было ничуть не больше, чем в любом из нас, – ведь потом, годы спустя, настало время отчаяния, когда он взял в руки камень и нож, чтобы убивать. Впрочем, на ту пору и добра в мире осталось гораздо меньше.
-------
В иллюстрациях к главе использована картина Генри Хиллиера Паркера (Henry Hillier Parker) «Уборка урожая».
Глава 21. СТРОКИ
Имеющий уши – не слышал, что ж, имеющий очи – прочтет. Простой шифр читался не сложнее обычного текста, а потому он словно видел ее перед собой воочию.
«Ты уже сам не рад этому раскладу, только не готов это признать, не так ли? А как все красиво начиналось... Молодой прогрессивный король, что вел переписку с Вольтером, и не забывал собирать своей столице художников и скульпторов – видимо для запечатления своих грядущих завоеваний. Автор трактата «Антимакиавелли»... «Если государь видит приближение военной грозы и возвещающие о ней молнии, но не может предотвратить ее в одиночку, то, будучи достаточно умен, он объединится с теми, интересы которых оказались в столь же угрожающем положении. Лучше опередить самому, чем позволить опередить себя…»*, – только одна загвоздка: его никто не опережал. Забрав себе Силезию, он готов был признать права наследницы на остальные владения Габсбургов, пообещав подписать хоть Санкцию**, хоть пакт о продаже души дьяволу. Даже заключить с нею союз и поддержать ее оружием, – почему бы нет, если это позволит отхватить себе еще кусок, скажем, от Саксонии? Только эрцгерцогиня (не иначе, как женским чутьем) поняла, что нельзя доверять тому, кто не признает тебя за человека. Что стоит только позволить ему откусить себе палец, – как он с радостью отгрызет руку по локоть.
Отбить Силезию обратно – это был ее единственный шанс, и ведь при Мольвице все едва не получилось, правда? Более того, австрийская разведка неплохо сработала, едва не задушив эту войну в зародыше. Если бы молодой король-воитель был бы пленен или убит, когда, объезжая передовые отряды, чуть не попался прорвавшимся за кордон австрийским гусарам, то любой исход сражения ничего не решил бы… Если бы некто (не ты ли, друг мой?) не устроил это чудо с монастырем! Твой агент спрятал короля, выдав за монаха. А он, в свою очередь, с необычной легкостью пожертвовал своим верным адъютантом, – это показательно, не так ли?***