Глава 22. БОРТЬ
– Гляди-ка… – Томаш запрокинул голову. Пчелы вились вокруг высокой ветки дуба – сухой и мертвой, пустой изнутри, смотрящей на сторону кривым дуплом, похожим на щербатую пасть. – А то давай залезем, меду наберем? Высоко, правда, зато ветка толстая… Попробуем?
– Ну пробуй, пускай зажалят тебя, дурня, – я усмехнулась, поправляя на плечах лямки тяжелого короба, полного грибов.
Дело шло к осени, к птичьим перелетам. С жатвы я так и задержалась в деревне: куда в замке еще служанка, коли хозяев двое всего осталось? Так сказал мне дядька Ганс, а господа и не стали ничего объяснять. Я, как и все, кормилась слухами, а потому знала: на ту пору война переменила место: прусский король, получив желанные земли, вроде как унялся, зато баварцы с французами лютовали вовсю, – близко, да не у нас. Где был нынче брат Петр? Жив ли? Я чуяла: живой, неустанно молилась о его здравии, однако кто ж знает, правда ли? Бабка Магда пожимала плечами: что ей, ведьме, внуки, а мать – та вовсе загорюнилась – немая сама, полунемого Петра она любила поболе всех нас.
Письмо от молодого барина пришло, как говорил дядька Ганс, из самого Рима. Писал он, что красив тот Рим – и ничего больше. Значит все у него хорошо? В том и дело, что нет. Кабы я сама знала, что дела у меня плохи, а не хотела бы, чтоб о том кто-то узнал, – тоже б писала: жива, мол, здорова, война стороной, а кругом красота.
– Чего задумалась, – Томаш похлопал меня по плечу. – Ну Кветка, давай, ты ж слово знаешь! Где такую борть еще найдем? Там мед дикий, лесной, нашему не чета, – слаще его нету. И бабка тебе спасибо скажет, приворот на нем сварит, чтоб Губертек уж точно никуда не делся, – брат рассмеялся и пихнул меня локтем в бок. – Как хошь, а я полез.
Он поставил свой короб у корней дуба, поплевал на руки, подпрыгнул и подтянулся на низкой ветви.
– Гляди, какие тут ветки удобные, вмиг долезу! Эй, а ты снизу-то сможешь слово сказать? Чтоб не заели меня? А класть куда станем? Давай, Кветка, бери мешок и за мной. Я подсажу, где надо.
– Ладно, Бог с тобой, – я сняла свой короб, поставив поодаль от братниного, вынула из-под крышки один из мешков, припасенных для трав, заткнула за пояс… Снять, что ли, самострел с пояса, мешать будет…. Нет, такую вещь и на минуту жалко оставить.
Я подпрыгнула и ухватилась за нижнюю ветвь, на которой уже сидел Томаш, братец поймал меня за шиворот и помог вскарабкаться. Дальше дело пошло проще, – ветки у дуба и впрямь были удобные: широкие, с ухватистыми сучьями, – и мы с братом быстро очутились на ветке с бортью.
– Ну, я полез. Давай мне мешок и слово свое говори…
– Тихо!
Непонятный страх вдруг подкатил к горлу. Лес словно на миг замолчал, птичьи голоса приглохли, и даже пчелы стали тише жужжать, – зато откуда-то с тропы послышались шаги и голоса. Люди шли через лес, ничего не боясь и не опасаясь. Их было никак не меньше шести человек – молодых, крепких парней.
– Эй, лес-бурелом… ну что, Божью мать через ухо, здесь что ль встанем?
Мы в ужасе переглянулись. Чужие. Много их, чужих, сейчас по дорогам шляется: кому война, а кому мать родна. Отребье: дезертиры, наемники, а то просто разбойники. Наши короба под дубом… Стоит им глянуть вверх, – и вот мы перед ними, как две пташки Божьи: хошь режь, хошь ешь – все забава.
– Наверх! – глаза Томаша стали огромными и черными от страха, отчаянный шепот срывался в хрип. – Давай, Кветка, наверх, авось не заметят!
На верхние ветви мы не то что взобрались – взлетели. Листва густая, но мы сверху все видим, захотят – увидят и нас. Одно спасение – замереть, обнять ствол, слиться с ним, не двигаться.
– Ух ты, глянь-ка, а нам тут и припасы готовы! – гогоча, парни обступили короба, высыпали наземь грибы.
И вправду шестеро, все оружные, одетые кто во что горазд.
– А кто это нам грибов-то оставил, а? Выйдите, покажитесь, может и не обидим!
– Не, Ондра, они уж далеко… Заслышали, видать нас, – да и дунули отсюда, и короба скинули, чтоб подальше убежать. А то давай догоним, а?
– Гляди, борть наверху! Не, точно, они хотели за медом лезть, – а мы их и спугнули.
«Сидели тридцать три ангела на престоле небесном и панны Марии сыночка охраняли… – чуть слышно зашептала я. – И пришли три вора украсть святое дитя. И сказал святой Петр: свяжу вас, воры, цепями железными, отведу вам глаза, покуда не перечтете все пни в лесу, все звезды в небе, весь песок на берегу*… Тридцать три ангела, святой Петр и Матерь Пресветлая, спрячьте нас, укройте от их глаз, не дайте пропасть…».