– Ну что, парни, кто ловок борть добыть?
Чуть поодаль уже горел разведенный наскоро костерок, над ним кипело в котелке варево с нашими грибами, один из разбойников – молодой совсем парень – нанизывал оставшиеся грибы на прутик, чтоб просушить над костром. Еще один, усатый и чернявый, подошел вразвалочку к дубу и подтянулся на нижней ветке – как мы с Томашем совсем недавно. Стоило ему только взглянуть не на ветку, а наверх, – и он увидел бы нас, затаившихся среди листьев и сучьев. Я прижалась к стволу, Томаш замер рядом, стараясь дышать потише. «Дуб, отец наш, спрячь, укрой листвою, схорони ветвями, прошу тебя».
– Брось, Ондра! – тот, что постарше всех прочих, вскинул ружье и, не целясь, выпалил в ветку с дуплом. Выстрел, почти сразу – другой, перешибленная ветвь упала на землю, испуганные пчелы взвились вверх – туда, где замерли в ветвях мы с братом.
«И пчелы нас пусть не увидят, нас тут и вовсе нет…»
Похоже, разбойнички решили обосноваться тут на дневку. Одно к добру – наверх они больше не смотрели: ели, пили, зубоскалили. От неподвижности затекло тело, руки словно приросли к шершавой коре. Припекало – тут, наверху, тени не было; дико хотелось пить. Матерь Божья, сохрани нам жизнь. Дай пережить это… Дай мне дожить до того дня… если будет он, тот день… когда молодой барин домой вернется. Я устало закрыла глаза, – перед ними плыли красные круги… Не сомлеть бы – или не уснуть – да не упасть бы вниз. Крепче обнять ствол дуба, прижаться щекой к бугристой коре; слышать, как медленно течет под ней неведомая древесная жизнь, бегут земляные соки; видеть размытым зрением, разъятым на пятна листьев, как далеко, цепляясь рыжим краем за ветви таких же, как ты, деревьев, большое круглое солнце погружается за край земной чаши, почувствовать, как последние лучи щекочут кору. Закрыть глаза…
***
– Давай-ка нам вина получше и пожрать что там есть! – голоса в моем сне были ничем не лучше болтовни разбойников: обычное зубоскальство.
Трактир стоял на перекрестке, на пыльной дороге в окружении пыльных деревьев, жаркое рыжее солнце касалось краешка неба, а чуть поодаль бледными призраками, навроде луны днем, виднелись горы – высокие, со снежными шапками на макушках. Старуха стояла в дверях трактира с ведром, сбрызгивала пыль водой, – и от того в воздухе разливалась прохлада, а свежий водяной дух мешался с обычными запахами жилья: хлев, квашня, уголь, кислое вино.
Мужчин было четверо, все в военной форме – незнакомой, синей с красным, на ногах – высокие сапоги, перчатки заткнуты за пояса, а на поясах – палаши в ножнах. Их кони стояли чуть поодаль у коновязи, брали губами сено из стога. Господа офицеры Бог весть какой армии прошли в пустой трактир, сели у стола. Первым шел самый главный, что орал через порог, требуя еды и выпивки, – румяный, нахальный и удалой, с крючковатым носом и глазами чуть навыкате. С ним рядом – коренастый усач постарше, еще один – без усов вовсе, зато с длинным, костистым желто-смуглым лицом. Четвертый – совсем молодой, рослый, пригожий и темноглазый, с пробивающимися усиками и ямкой на подбородке… Я едва не вскрикнула от неожиданности: четвертым был наш молодой барин. Вот так… уходил от войны, а на войне оказался…
Хозяйка – дородная баба в красном платке – поставила на стол перед гостями кувшин с вином, зазвенели кружки, пошли разговорчики – непонятные, по-своему.
– А ты чего не пьешь, австрияк? – коренастый оскалил в улыбке крепкие зубы и слегка толкнул нашего барина в плечо. – Не уважаешь?
Молодой граф молча развел руками.
– Помолчи, – отмахнулся от усача главный. – Все он правильно делает. Если завтра нам придется перехватывать испанский патруль, – ты же пистолета не поднимешь, а он будет в полном порядке.
Прочие заржали. Кружки опять наполнились, зазвучали непонятные слова...
Молодой барин, в отличку от прочих, не опрокидывал кружку за кружкой, не болтал и не смеялся шуточкам: глядел задумчиво, изредка отвечал, если к нему обращались, нет-нет отпивал из своей кружки глоток-другой. Он был как всегда – чуть наособицу от всех, и я понимала: средь людей, за пустопорожней болтовней ему неуютно и маятно. Да еще и война, армия, палаш на его поясе… У него-то, кто сроду оружия не любил.