– Давай уж до дому, хватит с меня, – Томаш в мокрых поршнях шлепал чуть позади, опираясь на жердь, – не очень-то помогла она ему, все равно в бочажину по колено ухнул, ну да ладно. Брат шел налегке – суму с добычей и самострел я несла сама: мое – значит мое.
– Чего с самого начала не сиделось? – огрызнулась я. – Нету покоя дурню.
– Вот как замуж тебя выдам, – так и будет мне, старому, покой, – усмехнулся братец.
Он перебрался через перегораживающий тропку выворотень, я полезла следом, соскочив чуть в сторону… И замерла, оказавшись в кольце кучно растущих опят-«вацлавок»**, ровном и замкнутом, где каждая рыжеватая в точках шляпка смотрела на меня. Раньше я не приближалась к «ведьминым кольцам»: из такого всякое может выйти, а зайдешь в него, – того и гляди, сама пропадешь.
Грибы жили своей странной подземной жизнью, видели скрытые в земле клады и кости, змеиные и кротовьи норы, а то и смрадные ходы до самого пекла. Тонкие влажные ниточки грибниц шарили меж земляных комьев и корней, выискивая местечко посытнее, и лишь потом выпускали на поверхность то удалых бойцов в ноздреватых шлемах, то причудливые чашечки на ножках. Растущие день ото дня, собирающие росу и кормящие слизней, – и всего века им была отпущена седмица, после чего новые жизни всходили из мертвых тел…
Шарящие нити оплетали мои ноги, вытягивая из жил пищу, как тянут ее из трухлявых пней, и от этого по телу разливался склизкий больной холод. Гостья с лицом бледным, как грибница, выходила из круга, отмеривая седмицу каждому, – всякому свою: кому свезет выйти на свет, постоять и упасть, а кого-то до срока сломают поперек тела и положат в короб, как в гроб. Я знала: нынче Гостья найдет поживу с нами рядом, а тот, кто пытается откупиться и делает первый удар или первый выстрел, только раззадоривает ее…
– Кветка, эй! – Томашу было боязно входить в круг, а потому он вывел меня из забытья как смог: от души огрел своей жердиной поперек голеней.
Я зашипела – не то от злости, не то от боли, втянула воздух сквозь зубы – вкусный, терпкий, настоянный на рябиновых кистях, пахнущий грибами. Присела, выхватывая нож, повела им кругом себя, срезая податливый рыжий частокол, – не думая, просто зная: так надо. Повернулась, очерчивая лезвием полный круг: сколько вас, семижды семь? Сколько ни есть, семижды семь смертей, моровых язв, студеных ядов, – уймитесь, ступайте на море, на скалы, за Дунай в Туретчину, здесь нет вам поживы… Девчонкой я брала строчки в майском лесу, зная, что лес отдаривает меня за мою пролитую кровь***. Нынче не май, и я уж не та добрая девочка, а потому беру то, чем смогла отдарить меня осень за грядущие беды. Будет лихо, в этот год не поздоровится никому: ни Петру в армии, ни молодому барину в странствии (выходит, тоже в армии?), ни королям на тронах… Ни нам тут.
Я, наконец, выдохнула. Срезанные опята отправились в короб к своим собратьям.
– Для колдовства берешь? – Томаш глядел уважительно.
– Нет, – я пожала плечами и криво усмехнулась. – Просто грибы. Пойдем отсюда.
Впрочем, на тропинку я не вернулась - не выпуская ножа из руки, пошла туда, куда указывало острие, – прямиком через лес, через заросли молодых елок, по мху, траве и гнилушкам... Томаш молча и почти бесшумно поспешал следом.
Вскоре впереди забрезжил просвет – краешек полного тучами неба над дальним углом сжатого поля, оставленного отдыхать до весны. Чистого, будто подметенного: ни колоска, ни соломки: в этот год запасали как на два. Голоса я услышала еще на подходе.
– А ты, как есть разбойник, повинен в разорении, – насмешливо говорил молодой парень, – в дерзости, в неповиновении властям…
– В блуде с многими женами! – вклинился знакомый веселый голос. Губертек что ли?
Несколько парней заржали хором.
– В том, что пел не в срок, смущение в людях чиня, – продолжил первый, важный, как не знаю кто. – Что в пост помалкивал, а в праздники поспать не давал.
– Что сестре моей Радке нагадал жениха с полуденной стороны, а сосватали ее в Боровицы! – засмеялся еще один парень.
– Что куры при тебе неслись плохо, а на яйца садились хорошо… Что на Дожинки гадюка в сарай заползла, а ты спугнуть не смог… – заговорили разом двое.
– Что заместо кур ты уток топтал и гусынь, да и на хозяйских дочек оборачивался! – парень зашелся от смеха, прочие подхватили.