Всунув нож в ножны, я взвела самострел и так, с ним в руке, ступила на окоем леса – заросшую мелкими деревцами опушку со старыми черными пнями, оставшимися от былой корчевки и пала. Чуть поодаль виднелось еще одно кольцо рыжих грибов, что развернули чашечки в сторону поля и людей. Ждали.
– За то я, судья, – степенно произнес важный, – приговариваю тебя, вора и разбойника, к смерти! Что скажете, советники мои?
– К смерти так к смерти.
– Заслужил, сказать нечего.
Дальше послышалась возня и снова голоса.
– Крепче привязывай… Да не за лапы, дурак… Башку замотай: клюется, сукин сын!
– Ну, начинайте, помолясь!
В этот миг я и вышла из лесу. Томаш так же бесшумно брел сзади.
Парни стояли не толпой, а порознь, по большей части спинами ко мне, – все юнцы не старше шестнадцати. Шестеро: самый младший из сыновей старосты, внук кузнеца, его же племянник, двое оборванцев из многочисленного пьяного и бедного родного семейства моего батьки. И Губертек, куда ж без него, – в нарядном кожушке и с топориком на поясе.
Я не сразу поняла, что парни стоят кругом, как грибы в ведьмином кольце, хоть и не так кучно, и лишь потом разглядела, на что они смотрят. Черный петух с отливающим в зелень хвостом и красным, как калина, гребнем, был привязан к трем кольям: старому, при котором раньше паслись, доедая стерню, козы, и к еще двум, поменьше и свежим. Кочет сидел неподвижно, – веревка тянула его за горло, еще две за крылья, а лапы с острыми шпорами были зарыты в землю. Даже издали я видела его безумные рыжие глаза – не оттого видела, что зоркая, а оттого, что чуйная. Пока что в них был не страх – ярость, что захлестывала душу удалого пернатого бойца, вещей утренней птицы, мужа многих смиренных женушек и гордости хозяев. У петухов отважное сердце, страха они не знают, а потому влипают в драки не до крови – до смерти, могут прогнать сильного и мало берегутся.
«Черный кочет знает дорогу в пекло, – говорила мне раньше бабка Магда, – а потому сам черт может обернуться петухом. Когда святой Петр от Христа отрекся, – черт и запел на радостях, порядочные-то петухи молчали. В старину, коли строили дом или рыли колодец, то резали петуха и хоронили его голову под первым камнем, чтоб черти не вредили, а враги боялись****. Надо думать, такая и лежит где-то в стене замка. Кричит на первой звезде костяным горлом, – только никто из людей не слышит…». Может, и вправду так было. Может даже, молодой барин мог слышать мертвого кочета. Мне он не говорил.
– Давайте не кучей, а каждый в свой черед, – скомандовал парням Губертек.
Все согласно загомонили, подбирая что-то с земли. Меня они так и не видели.
Первый камень пролетел мимо головы петуха, парни разочарованно засвистали. Второй ударил в землю совсем рядом с рыжей пернатой грудью, зато третий – прямо в грудь, да так, что кудахтанье застряло у куриного мужа в горле, обращаясь чуть ли не в стон…. Четвертый – в притянутое к колышку крыло, пятый – снова мимо. Дальше камни полетели кучно, кочет закудахтал, неистово ругаясь по-птичьи, взмахнул, как смог, крыльями – и ухитрился вырвать из земли зарытые лапы, вместе с камнем, к которому они были привязаны. Подпрыгнул на месте, получил еще один камень в грудь, снова заклекотал…
Я слышала его боль и его злость, – если бы кочет мог, он убил бы парней, разодрал шпорами их тела и выклевал глаза, обратился бы крылатым змеем, падающим с неба, красным петухом на крышах их хат. Только они обманом пленили его – и убивали сами, проливали его кровь, привязывали его душу к полю для защиты от недругов****.
Я остановилась, взвела тетиву и прицелилась. Как сейчас на болоте – в заночевавших уток. Как тогда, мирным ясным днем – в еловую шишку на ветке. Нет, я вовсе не была доброй, у меня была полная сума настрелянной дичи, только била я сразу – и тех, кто хотя бы мог улететь. Не мучила, не кормила болото страхом, как парни кормили поле кровью. «У тебя дар Божий, сестра, только не используй против живого… Без нужды не используй», – мой добрый друг смущенно замолкал, а я понимала без слов: одно дело защита или охота, совсем другое – убивать кого-то для своей радости и удали. Коли не врут сны, он все же угодил в армию, как брат Петр, что учил меня стрелять. Петр будет хорошим солдатом, а молодой граф… Поднимет ли он ружье или саблю хотя бы чтоб защитить себя?