– Стой! – зашипел вполголоса подоспевший Томаш и попытался было ударить меня по руке. Не успел: стрелка просвистела в воздухе и нашла звонкое птичье горло, отпила глоток крови и перебила жизнь, как веревку, на которой развешивают подарки на ярмарочном шесте. Камни, что успели отправиться в полет, просвистели мимо или угодили точно в цель, или обрушились сверху… Кочету на ту пору было все равно: он лежал средь взрытой земли бесформенной кучкой черно-рыжих перьев.
Парни не сразу поняли, что произошло, однако ближайший все ж обернулся ко мне.
– Ты что ж, гадюка этакая, творишь, а? – это был один из оборванцев. – Или и тебя тут же угомонить?
Прочие вразнобой заругались, кто-то нагнулся за камнем.
– Полегче там, – Губертек, рассмеялся. – Хочет и творит, или тебе завидно? Девка, вишь, тоже решила с нами кура казнить, да целится лучше вас.
Он кивнул мне, подошел поручкаться с Томашем, потом опять обернулся к приятелю, что никак не мог остановиться, цедя под нос ругательства.
– Охолони, сказал. Кто убил разбойника, – тот и забирает, все по-честному. Иди уже отсюда, и все идите. И ты ступай, Томаш, я сам ее провожу.
Парни и впрямь стали разбредаться. Посмотрев им в спины, цыган вразвалочку подошел к убитому петуху. Взмахнул своим топориком и зараз перерубил его шею, сталкивая голову с алым гребнем и серьгами в ямку, где во время казни были зарыты ноги пернатого бойца. Носком сапога заровнял «могилку», затем поднял тушку с земли и обернулся ко мне.
– Ну и чего полезла? – он глядел насмешливо. – Думаешь, без тебя б не справились?
– Того, что нечего животину мучать! Вшестером на одного горазды…
– Вон оно как, – Губертек кивнул на мою суму. – А сама-то с добычей идешь.
– Я для дела, – буркнула я.
– И мы для дела, – с готовностью ответил парень. – Петух нам теперь поле обороняет. А шутковать за делом – то никто не запретит. Ну, пойдем, что ли, отсюда.
Цыган подал мне руку, – в другой он так и держал обезглавленного петуха. Я не взялась, просто молча пошла рядом – все равно в одну сторону. Вроде и говорил он правильно, не поспоришь, но на душе от его слов делалось гадко.
– Метко бьешь, – Губертек улыбался на ходу. – А как женой мне станешь, – я тебе стрелять не позволю. Нечего бабе по лесу с самострелом шастать, дома сиди... Бабу, того, беречь надо, стало быть, как женюсь – так и начну… беречь.
– А я тебе не баба, чтоб запрещать! Женилку прежде отрасти, женишок! – выругалась я.
– Так женилка-то моя давно в бой рвется, – конюх рассмеялся, – это тебя, ясочка, отец Матей пока что венчать не хочет. Молода, говорит, девка, пусть хоть полтора десятка сравняется. Вот тогда и увидишь, чем могу порадовать, ты потерпи уж.
Он заржал, довольный своей шуточке, я промолчала, залившись краской: вовсе не то я хотела сказать. Так и шла с ним рядом – дура дурой.
– Батька твой отдаст тебя за меня, это давно уговорено, – болтал Губертек. – А коли передумает, – так барыня нам с тобой благословение дает, вот и весь сказ. Ты не думай, Цветочек, я уж теперь дождусь, чтоб по-честному все, а там уж церковь, пир да покладины… К лету тебя засватаю, чтоб к Дожинкам свадьба.
Я угрюмо молчала. Засватает, значит. Меня не спросил, – да и когда девиц о чем спрашивали? Все женятся рано или поздно, так уж заведено: Ленка мужняя жена, у молодого барина какая-то невеста в дальних краях, а у меня тут жених выискался.
Так мы и дошли до моей избы: Губертек решил непременно показаться моему невеликому семейству. Мать как раз выходила из хлева. Глянув на красавчика-цыгана, она одобрительно мыкнула. Я покраснела, Губертек усмехнулся и приосанился – сам гордый, словно кочет.
– Постой-ка, Цветочек.
Отдав застреленного петуха хозяйке дома (будто это он его добыл, а теперь дарит), парень пошарил в кармане и вынул на свет Божий простое колечко – вроде даже оловянное, а не серебряное. Протянул мне на раскрытой ладони – бери, мол.
Не говоря ни слова, даже и не глядя, я сцапала колечко, сжала в кулаке и ушла в хату. Сердце неслось галопом, и, кажется, я начала понимать, в чем тут дело. С женихом рядом я была для всех не наособицу, а одной из многих. Правильной хорошей девкой, как все.
Будь со всеми – проживешь дольше, – это известно каждому. А только я чувствовала: кольцо сжимается. Стискивает сердце холодным оловянным обручем, грозя раздавить вовсе.