– Я скорее умру, мадемуазель, – хмуро и уверенно вымолвил граф.
– Зачем умирать? – девушка улыбнулась. – Поживите еще, иначе ваша невеста будет плакать. Вы и вправду хотите вернуться к ней полным неумехой, как и уехали? Хотя она, наверно, сама неумеха и совсем молоденькая, да? Поэтому вы так уверены в ее верности… Ее вам сговорили родственники, да? А вы раз – и влюбились друг в друга! Это так мило… Так бывает, я знаю. Главное, чтобы потом не вышло разочарования. Мы, кстати, почти пришли.
Красавица выжидающе замолчала. Граф молчал тоже: к чему ей знать то, что он хотел бы скрыть даже от себя? Она сделала короткий шажок и оказалась совсем вплотную. Прильнула гибко, как кошка, подняла к нему лицо с приоткрытыми влажными губами.
– Красивый… – прошептала девушка, прижимаясь так, что голова у него шла кругом. – И солидный… И страстный. Но умеете сдерживаться, это редкость. Вашей невесте повезло. Вы не сделаете ей плохо, осталось сообразить, как сделать ей хорошо. Запоминайте: ваше дело – устроить ей радость до, а не после. Пробуйте так и этак, покуда не подберете к ней ключик. Это отнимет время, но вы же терпеливый и сдержанный, да?.. Например, меня просто тащит, когда мужчина правильно ласкает мне грудь… Что, вы так и будете стоять с руками по швам? Видимо, я не добьюсь ничего, кроме… вашего нежелания изменять. Что ж, я пойду к Виктору, – он будет не так скромен, но более толков. Доброй ночи.
– Доброй ночи, мадемуазель, – выдохнул Альберт.
Девушка сделала изящный жест рукой, улыбнулась и исчезла, как фея, среди ближнего виноградника. Только тогда граф смог повести затекшими плечами. Его трясло мелкой дрожью, а вспышки перед глазами вели за собой какой-то невероятный букет ощущений. Мечтаний, которым не суждено сбыться? Воспоминаний о том, что было не с ним?
Распущенные косы золотой Девы, яркая зелень венка. Пение луны, на сей раз слышимое так явно, словно она слушала за него. Касание, легкое, как крылья бабочки. Тепло, шепот, дыхание, движение. Лунный отблеск, что переливается на молочной белизне кожи, очерчивая божественный рельеф ее фигуры, каждый мускул и каждую линию. Взгляд – синее небо, полное такой неистовой нежности, что поиски ключа напрочь лишены смысла: она вся – ключ, натянутая струна, поющая под его рукой, она – его душа, а он – ее сердце…
«Прекрати! – оборвал он себя. – Я поклялся Даме прийти к ней не позже, чем моя мать, – это было главным условием того, чтобы она отступилась от моих близких. Любая, кто со мной свяжется, рискует быстро овдоветь, – такой вариант устроит разве что какую-нибудь искательницу состояний… Пусть Она никогда не узнает. Не заподозрит того, кого считала братом, в… чем-то подобном. Влюбится, выйдет замуж и будет счастлива. И слава Богу».
Через три дня их роту перебросили на юго-запад, в Савойю, ближе к горам, стеречь перевалы в Лигурийских Альпах. Впрочем, движения через них пока не наблюдалось.
***
– Ну что, австрияк? – довольным голосом болтал ротмистр, когда они в очередной раз объезжали посты и секреты, расставленные на горных тропах. – Что я тебе говорил? И драться не пришлось, они сюда сами не полезли. Ты же понял, да? Французы задницами чуют подвох, они ж сами те еще шельмы. Так что не будет никакого марша из Прованса через нашу территорию. Испанцы перебросят войска морем из Барселоны в Президии*: видать, английский флот они считают меньшей проблемой, чем возможную подставу. Говорю тебе, мы на этой границе на тот случай, если это была дезуха, и сухопутный корпус остался на месте. Тогда вместо того, чтобы пытаться пройти по нашей дружественной территории к Милану, они могут отсюда атаковать. Ничего, скоро все станет понятно.
Альберт молчал, покачиваясь в седле и созерцая дивный горный пейзаж. Горы здесь были совсем другими: никаких холмистых предгорий со старыми пихтовыми лесами, плавными речками и широкими долинами. Эти казались моложе, резче и беспощаднее.