На этих словах Альберт понял: все, ждать больше нечего и незачем. Этой ночью или никогда, пока окончательно не лег снег на перевалах.
----
*имя пса нашего главгероя – Cinnabar (лат: Киноварь) – дано ему за яркую красно-рыжую масть. А здесь, соответственно, итальянское название того же минерала)
**временная армейская должность, офицер, отвечающий за покупку и замену лошадей.
Глава 26. КОЧЕТ
В подслеповатое высокое окошко светила осенняя луна: здесь, на юге, она все еще казалась живой и теплой, а не ледяной. «Луна поет, – так говорила Кветуше. – Чем выше она, тем громче». Вероятно, луна пела и сейчас: Альберт не слышал мелодии, различая лишь странные гармонические вибрации, которые наверняка могли восприниматься как пение… Могли быть услышаны той, чей слух волшебно чуток, чьи глаза видят скрытое, чьи загорелые пальцы перебирают сильные травы… С чьим сердцем бьется в такт его сердце.
Помнится, примерно в это время (или раньше? нет, раньше, да все равно) было редкое суперлуние, когда ночное светило приблизилось к Земле на самое малое расстояние за пятьдесят лет. В траве стрекотала крылатая мелочь, кузина Амалия, сама неугомонная, как кузнечик, трещала без умолку, бегая от телескопа к погашенному фонарю и обратно, господин Бертье рассуждал о способах определения веществ по спектру отраженного света… А девочка-чародейка, которую он поклялся звать сестрой, смотрела задумчивыми глазами, – в темноте они казались серо-синими, переменчивыми, как осеннее небо. Спрашивала робко и коротко, но всегда в цель, и он, ученый глупец, отвечал серьезно и обстоятельно, делая вид, что его больше всего интересует, есть ли на Луне атмосфера*.
«Оставь ее собственной судьбе», - это было одно из условий договора с бледной Дамой, но теперь он не мог иначе. Время нарушать перемирие, если опасность рядом, если сестренка Амалия и добрый дядька Фридрих оказались в осажденном городе, а его семья, его люди и она, ведьмочка, – совсем у границы, через которую наступают чужие войска. Старый замок – какая-никакая защита, и он, наследник, взял с родных обещание беречь его названную сестру… Только он уже видел, как соблюдаются клятвы. Для их нарушения не обязательно злое намерение или равнодушие, – вполне хватит обстоятельств, неотложных дел, за которыми просто отводишь взгляд в сторону, а когда оборачиваешься, – видишь, что беречь больше некого.
Молодой граф жестом подозвал пса, взял его морду в ладони и посмотрел в умные глаза, яркие как два янтаря.
– Ты остаешься, дружище, – он сказал это очень тихо: скорее подумал, чем прошептал. – Мы не можем так рисковать. Я вернусь за тобой, понял? Если же не вернулся, – значит, уже некому возвращаться. Умберто позаботится о тебе, ты ему нравишься.
Юноша выдернул лист из памятной книжки и черкнул несколько строк карандашом. «Прости, Умберто», – мысленно молвил он, извлекая из сумки товарища подорожную и надевая его мундир. Альберт положил письмо на стол, для верности придавив стаканом. Взял карабин, повесил на пояс палаш, проверил пистолеты и запас пороха. На прощание погладил пса и вышел наружу, плотно прикрыв за собой дверь хижины.
Вскоре светло-серый конь, везущий молодого офицера Пьемонтской армии, мчался к заставе на перевале… «Господин ротмистр Умберто Ливерани» знал, что сказать постам, и у него был полный порядок с документами.
***
На святую Катержину снега все еще не было. Это было и неплохо: коли Катержина в снегу, то Рождество в грязи, а нынче наоборот. Однако от тепла остались одни воспоминания: за ночь раскисшая земля схватывалась подернутой инеем твердью, – что ж, у Катержины красиво имя, да холодны дары. В этот день девушки постились и молились святой о хороших женихах, бабы не пряли и не ходили по воду, зато вечером собирались в корчме и сами заказывали музыку и выпивку, а могли и зазвать танцевать мужей. Мудрая святая страдалица, которая, коли не врут предания, менялась кольцами с сошедшим с неба Иисусом, всегда жалела женщин и по молитвам их обещала им счастье. О ниспослании легких родов молились тоже ей**.