Война была в трех шагах, однако нас пока не коснулась. Баварцы с французами наступали в сторону Праги южнее, через Будеевицы, саксонцы – севернее, через Литомержице. Да и шли они, говорят, не задерживаясь, деревень по ходу не грабили и с городов контрибуцию не трясли. Некогда было – хотели поспеть к дележке.
– А Ленка-то твоя, – братец Томаш протолкнулся ко мне, когда мы с бабкой выходили из костела, улыбнулся, подмигнул, – того, сама знаешь. Аккурат на Катержину, так-то. Мне Гинек сказал, что нынче быть ему отцом. Молится, чтоб сынок, а то и двое, как говорили…
– А за жену чего ж не молится?! – буркнула я.
– А что ей сделается? – удивился братец. – Она молодая, крепкая, тетка у ней ведьма… Справятся, поди. А может, и о ней тоже молился, Катержина все ж…
Бабка злобно глянула на Томаша: хватит болтать, сколько чужих знает, столько схваток роженице прибавится; ни тебе, ни Гинеку не понять, чего стоят ваши языки длинные. Кивнула мне: помолись, мол, за подругу, а то распояшься и косу распусти, помоги ей***.
Дома я привычно подхватила ведра и пошла по воду к ключу.
– Айда с тобой схожу, – вызвался братец. – Нынче бабскому племени тяжко работать негоже. Вот лучше б погадала, спросила святую, когда замуж. Губертек того, заждался!
Томаш заржал, я пихнула его в бок: нашелся тоже сват. Как бы ни просил он за своего друга, но Губертек не задерживался у меня ни в памяти, ни в сердце. Был он раньше злой, нынче добрый, мягко стелет – не пришлось бы жестко спать, вот и все. Я не гнала его, при родной матушке взяла у него колечко, однако ничего толком не надумала, а что скажет на сватовство бабка Магда, – и подавно не загадывала. Само решится, – отчего-то мне думалось так, а ведь сердце бывает зорче глаз. Да и гадался мне рыжий, не чернявый…
– Чего призадумалась, вспоминаешь его? – Томаш подставил ведро под край желоба так же ловко, как это делал когда-то молодой барин.
Ему на ту пору тоже было шестнадцать, как нынче Томашу, только он был выше и весь как из сказки: умные речи, черные кудри, глаза как полночь, да плечи в локоть…
– Посватает тебя и заберет в замок, – продолжил брат.
Говорил он, понятно, про Губертека, а только мне отчего-то виделась сказка. Будто еду в замок на белом коне вдвоем с женихом-принцем, - просватанная, счастливая, а кругом не то зима, не то лето. Руки, что меня обнимают, сердце, что бьется рядом... Вихрь, что кружит.
Брат взял было ведра, да я отняла: парни ходят с прискоком, а этот олух и вовсе половину расплещет. Впрочем, до дому мы не дошли: прямо на пригорке дорогу нам перегородила тетка Анна, одна из сестер Ленкиного отца. Лицо у нее было злое, как у ведьмы, хоть она-то точно ею не была.
– Ну, проклятущая? – баба кинулась ко мне. – Почто влезла куда не надо, беду накликала?
– Ты чего, теть? – Томаш заступил ей дорогу, расставил руки.
– Я ж слыхала, – продолжила тетка, – это ты старого кочета на поле убила! Вперед парней полезла, курица вперед петухов, власти захотела? Губертек, цыган клятый, потом тебе его и отдал, а ты, надо думать, косточки припрятала, а теперь и ворожишь с ними?!
Я не ответила – когда это было, да и причем это здесь? Застреленный кочет пошел тогда в похлебку, а косточки бабка зарыла под порогом, только это не тетки Анны дело. «Ты ведьма, на том и стой, – говорила мне бабка Магда. – Войдешь в силу, – будут бояться тебя, а сойдешь с того, – жди беды». Что ж, не зря говорила. Я обогнула Томаша и тетку и пошла к дому. Анна шагнула было ко мне, – я обернулась и зыркнула так, что баба отшатнулась: у таких, как я, взгляд урочлив.
– Нынче на полную луну молодой петух что ни час пел, – как-то жалобно и беспомощно произнесла женщина. – А наутро яйцо снес… Зарыл в углу, не подпускает никого – тебя дожидает. И Ленке аккурат в эту ночь пора приспела… Ее-то за что изводишь, гадюка?! Золовка, одно слово, змеиная головка и сама змея подколодная!
Я не ответила. Прошла мимо, не расплескав ни капли – ни воды, ни гнева.
В хате бабка Магда сидела на своем сундуке и перебирала в решете перышки, – кто знает, зачем? Не иначе, и впрямь ворожила. Я поставила ведра и развернулась выйти.