В мягкой фетровой шляпе, которую одолжил мне бизнесмен, дружный с Путиным (я недооценил необходимость головного убора в таком суровом климате), я подошел к неимоверно широкой лестнице с высокими ступенями, ведущей к Красной площади, за 10 минут до встречи, назначенной спиндоктором Президента. Но тут оказалось, что доступ к старейшей и самой знаменитой площади Москвы был полностью перекрыт стоящей плечом к плечу вооруженной охраной. Я попытался попросить одного из солдат пропустить меня, объясняя ему, что я тороплюсь на встречу. Но я не говорил на его языке, а он не понимал моего. Он оттолкнул меня рукой, сжимавшей автомат Калашникова.
В отчаянии я позвонил русскому другу и объяснил ситуацию. Он попросил меня передать трубку солдату, чтобы он смог уверить того в «важности» моей миссии. С неохотой солдат взял мой телефон. Не знаю, что ему сказал мой друг, но после краткого разговора солдат отошел в сторону на несколько секунд и презрительным кивком головы дал мне понять, что можно пройти. Дрожа от холода, я взобрался по ступеням и, заглянув через Воскресенские ворота, обнаружил, что вся площадь передо мной, обычно даже в этот час заполненная туристами, находится в кромешной тьме. Вдали я разглядел силуэт лукообразных куполов собора Василия Блаженного, построенного Иваном Грозным в XVI веке. Это, пожалуй, все, что я смог разобрать. Двигаясь с осторожностью, я знал, что справа от меня находится мавзолей с забальзамированным телом Ленина, а слева должен быть универмаг ГУМ, который обычно ярко освещен и кишит контингентом нуворишей и состоятельных покупателей. Но сегодня он был окутан тишиной и жуткой темнотой. Его поздняя элегантная стальная конструкция и потолок из стекла, удивительно плавно сливающиеся с более ранней средневековой частью архитектуры здания, были невидимы.
Затем все вдруг изменилось. Красную площадь осветили слепящие прожектора, и тишина была нарушена оглушающей музыкой военного оркестра. Тогда я понял, что я здесь совсем не один. На самом деле я был окружен сотнями солдат в серых шинелях, которые начали маршировать так грозно, как умеют российские солдаты.
Теперь проблема заключалась в том, что их строй по четыре в ряд растянулся по площади непрерывной линией. Чтобы добраться до «делового» подъезда Кремля в дальнем правом углу, мне нужно было пробраться сквозь этот строй. Маневр требовал ловкости, но я воспользовался возможностью, когда заметил небольшой просвет в марширующем строе. Увы, на этом испытания не закончились. Как только я вошел в ворота, мне пришлось пройти самую строгую проверку: меня обыскали, обшарили и забрали все металлические предметы, включая ремень с пряжкой и мой любимый диктофон. Слава Богу, они не забрали мой блокнот. Даже пальто пришлось оставить в гардеробе, где я не увидел никакой другой одежды, – чувство было довольно зловещее. Потом молчаливый охранник проводил меня до лифта и отвез меня на верхний этаж. Когда двери открылись, моему взору предстал совершенно другой вид: широкий, пышно декорированный коридор, ярко освещенный и натопленный. Я шел в ногу с молчаливым охранником, который провел меня буквально в марше к открытой двери. «Г-н Атчинс», – объявил он Миле, привлекательной секретарше, сидевшей за письменным столом. Она встала и поприветствовала меня улыбкой, представившись на идеальном английском. Она вежливо объяснила, что ее босс задержался на предыдущей встрече. Но когда я попытался заговорить с ней о Владимире Путине, она перевела разговор на Романа Абрамовича, чью биографию я только что написал вместе с Домиником Миджли. «Какой он? – переспросила она – Мне очень интересно, чем он занимается в Соединенном Королевстве». Затем позвонил телефон, и она на родном языке заговорила, по моему предположению, с человеком, с которым я должен был провести следующий час.