Я пробыл с ними в деревне оба праздничных дня и один поелепраздничный. Я видел их и дома, и вне дома, и в полях, и в коровниках. Дай им Бог выдержать все испытания, которые достаются им каждый день и каждый час. Ведь в то время как их сверстники бездельничают, они трудятся — под солнцем, на ветру, под дождем. Отцы ругают их за то, что они бросили лавки и пошли в деревню, а они лишь удваивают свои старания, чтобы крестьянским трудом добыть себе хлеб насущный. Я слышал, что все неевреи их прославляют. Эти парни, рассказывали мне крестьяне, не чураются никакого, самого тяжелого труда. Есть такие работы, которых сами деревенские избегают, а наши ребята приходят и делают их в охотку.
Перед заходом солнца я отыскал бричку и вернулся в город. Парни и девушки проводили меня до околицы, а Цви отправился со мной купить продукты. Когда я прощался с ними, они попросили меня записать их имена, чтобы я вспомнил их, если мы встретимся в Стране Израиля. Я сказал им: «Братья мои, мне не нужно записывать, я уже запечатлел ваши имена в своем сердце».
Этот Цви, который поехал со мной в город, был таким же красивым и привлекательным, как его имя, «одень» на иврите. Красивый юноша с живыми глазами, быстрый и ловкий. По дороге он мне сказал: «Я не буду долго сидеть здесь, мне жаль каждого дня, который я провожу в галуте». Я спросил: «А разве у тебя есть уже разрешение на иммиграцию?» Он улыбнулся: «Я сам себе дам такое разрешение». Не знаю почему, но я не спросил у него, как это понимать.
Глава сорок восьмая
Смерть Фрейды
Вернувшись в Шибуш, я узнал, что Фрейда-Кейсариха приказала долго жить. На второй день праздника Шавуот она пришла в синагогу на поминание покойных, зажгла свечи в память о душах своих близких, умерших или убитых, сидела среди женщин и молча шевелила губами, читая про себя, на память, мольбы и просьбы, потому что по написанному читать не умела. Те, кто видел ее тогда в синагоге, не знали, что ангел смерти уже наточил свой нож, чтобы прибрать и ее душу. Но сама она знала, уже с кануна Шавуот знала, и сама приготовляла себя к своему вечному дому.
Откуда знала? Госпожа Зоммер рассказала мне, что, по словам соседки, в канун Шавуот Фрейда сделала себе творожный пирог и решила положить в него изюм. Но изюма в доме не оказалось. И в ту же ночь ей привиделся солдат, который произнес: «Коли хочешь изюма — пошли со мной, я тебе дам». Она вспомнила историю своих дочерей и содрогнулась. А этот солдат схватил ее за руку и потащил за собой. Притащил на кладбище, раскопал там яму, достал из нее мешок, полный пыли, и положил ее в этот мешок. И она поняла, что скоро умрет. С той ночи Фрейда больше не выходила из дома. А когда наступил второй день праздника Шавуот, она пошла в синагогу и зажгла семь свечей: одну, сальную, за душу покойного мужа, который умер своей смертью, как все, и шесть восковых — в память о насильственно погибших сыновьях и дочерях. А в конце добавила еще одну свечу — за свою собственную душу, в надежде ослепить ангела смерти, чтобы тот подумал, будто она уже умерла, а также в память о самой себе, потому что ее последний сын, Элимелех, все еще бродил где-то по белу свету и, если она теперь умрет, ни один человек на свете о ней не вспомнит. И как только кантор взял в руки закутанную в черное книгу Торы и произнес: «Господь полон милосердия», она возвысила голос и воскликнула: «Доченьки мои, чистые и невинные!» — и стала плаката, и биться, и кричать, а потом потеряла сознание, и ее отвезли домой. А с концом праздника душа покинула ее, и на следующий день после праздника ее похоронили. Когда сняли с нее одежду, чтобы переодеть для похорон, обнаружили, что она сама уже приготовилась к своему вечному дому и была одета в саван.
Так закончила свои дни старая Фрейда. Семьдесят один год прожила она на свете, и между рождением и смертью успела выйти замуж и родить пятерых сыновей и двух дочерей. Муж умер у нее на глазах, четыре сына были убиты на войне и в погромах, две дочери погибли в недобрый час, никого не осталось, кроме Элимелеха, да и о том лишь Господь знает, где он.
Не пришел Элимелех закрыть матери глаза. И я тоже не шел за ее гробом. В это время я был еще в бричке, ехал вместе с Цви из его деревни, и мы развлекали друг друга разными разговорами — как раз в то время, когда земля разверзла свой ненасытный рот и поглотила Фрейду-Кейсариху.
Смерть родных и близких неизбежно наводит нас на размышления о жизни и смерти. Хотим мы или не хотим, а вспоминая их жизнь и смерть, мы вместе с тем начинаем думать и о себе — что мы есть, и что есть наша жизнь, и на что мы тратим свои дни и годы, и с чем предстанем перед Всевышним. Тяжела пустая поклажа, и почему же она так нам тяжела, если она пуста? То ли злой ветер давит на плечи, то ли тело утратило силы и ему невмочь нести эту ношу? Ева принесла в мир лишь одну смерть, а мы ежедневно и ежечасно навлекаем на себя множество смертей пустыми словами и сотрясением воздухов.