Я сидел в гостинице, жевал свой хлеб и думал о себе, и о тебе, и о Фрейде, и об Элимелехе. И воображение, заложенное в сердце каждого человека, вызвало ко мне облик Элимелеха. И минуты не прошло, как он предстал передо мной. В первый раз, когда я видел его в Судный день в нашем старом Доме учения, его глаза поблескивали, точно панцирь лежащей на солнце черепахи, и он смотрел на меня с ненавистью, а сейчас в его глазах не было этого выражения, он только глядел на меня с еще большим упрямством.
Я опустил глаза и долго смотрел на свои туфли. Они были целые и чистые. А Элимелех стоял передо мной, положив два пальца на горло, и словно спрашивал: «Ну, что еще нам осталось сделать?»
Что еще нам осталось сделать? Можно подумать, будто мы уже сделали все, что могли, но нам остается сделать еще что-то. Что же мы все-таки сделали и что нам остается сделать? Теснятся мысли в сердце человека, но не побуждают его к действию. А коли так, то вручим себя в руки Того, Кто делает и велит делать, и не будем спрашивать всякий раз, что нам еще осталось сделать. Пусть Он сделает с нами то, что сделает, ибо Он — Тот, Кто знает, и Он — Тот, Кто делает, и Он — Тот, Кто велит делать.
И все же — что мы будем делать, когда Он скажет: «Делай»? Он скажет: «Делай», а мы не знаем что. С того дня, когда мы — там, на горе Синай, — сказали: «Сделаем» — еще до того, как сказали: «Услышим», — прошло много дней и произошло много событий, и наши сердца сбились с толку, и теперь мы не знаем, что мы сделаем и что мы услышим.
Я поднялся из-за стола и пошел в Дом учения, а Элимелех последовал за мной. Уже много раз меня сопровождали в Дом учения Даниэль Бах, или Игнац, или еще кто-нибудь из жителей города, но скажу, нисколько не преувеличив, что впервые в моей жизни случилось так, что человек явился из других мест, с расстояния в несколько дней пути отсюда, и вот идет за мной неотступно.
Я нашарил в кармане сигарету, снова пошарил в поисках спички, но вдруг остановился и задумался: что же я скажу Элимелеху и что отвечу, если он спросит, проводил ли я его мать в последний путь, и буду ли упрекать его самого за то, что он не присмотрел за матерью и оставил ее наедине с ангелом смерти?
Какой-то незнакомый человек подошел ко мне и сказал: «Если вы ищете спичку, то я вам ее дам». Я посмотрел на него и удивился — а куда исчез Элимелех? Ведь я хотел ему что-то сказать. Или это он хотел сказать мне что-то?
Незнакомец достал спичку, чиркнул ею о подошву своего ботинка и зажег. Но пока я подносил ее ко рту, она погасла. Он достал вторую спичку и сказал: «Есть люди — когда им что-то протягивают, они так долго размышляют, взять или не взять, что в конце концов оно выпадает у них из рук. Так вы не подражайте таким людям».
Я спросил: «Это притча?»
Он сказал: «Это правда».
Я кивнул: «Да, это и правда, и притча».
Он поднес руку к правому уху, положил большой палец на горло и произнес торжественно и нараспев: «И Он был, и Он есмь, и Он пребудет».
Я воскликнул ему: «Я знаю тебя — ты старый кантор!»
Он ответил: «Я Давид, синагогальный служка, который собирает людей на молитву».
Я удивился: «Но ведь я видел твой памятник на кладбище! Если ты мне не веришь, я назову тебе примету: там есть изображение твоей руки, на этом памятнике, и между пальцами на нем выгравирована маленькая палочка. И я до сих пор помню стихи, написанные на этом памятнике».
Теперь удивился он: «Я не знал, что мне сделали памятник со стихами».
«Ты не знал?»
«Нет, я не был на кладбище».
«А где же ты был?»
«Где я был? Я пошел будить спящих к молитве, и мне некогда было лежать в могиле».
«Прости меня, ребе Давид, — сказал я, — и не сердись на меня, но ты ведь не станешь уверять меня, что ты жив?»
Он посмотрел на меня и спросил: «А ты — ты жив?»
Я удивился: «О чем ты спрашиваешь?!»
«А о чем спрашиваешь ты?»
«Я спрашиваю потому, что видел твое имя, выгравированное на твоем памятнике. Если ты не возражаешь, я прочту тебе стихи, которые на нем написаны: