Глава пятьдесят четвертая
Об уродстве мира
И каков же был конец Кнабенгута? В субботу, после полудня, Шуцлинг опять пришел ко мне. Он уже закончил все свои дела в городе и был свободен. По правде говоря, он не так уж много тут преуспел. Можно сказать даже, что совсем не преуспел. Теперь он вернулся от фармацевта — старого, больного и ворчливого поляка, который и зимой, и летом носил ботинки с резиновыми галошами, закутывал шею шерстяным платком и вечно кашлял и чихал, как простуженный, — и тут же принялся рассказывать мне об этом фармацевте:
«Представляешь, он мне говорит: „Что, господин хороший, опять привез мне наркотики из Германии? Черт наплодил на земле пруссаков, а теперь пруссаки плодят наркотики. Как ты думаешь, господин хороший, а без этих твоих лекарств больной, что, не сможет умереть? Твои врачи, господин хороший, чуть прочтут в своих медицинских журналах о каком-нибудь новом лекарстве, сразу начинают выписывать его своим больным. А больные приходят ко мне и вопят: 'Дай нам это лекарство, немедленно дай нам это лекарство!' И я, господин хороший, трачу свои деньги, чтобы заказать для них через тебя это лекарство. А тем временем твои пруссаки уже придумали новое лекарство, и врачи уже велят принимать его вместо вчерашнего. Ты не знаешь, чем новое лекарство лучше старого? Ну вот, ты не знаешь, я не знаю, тогда кто же знает? Но теперь новое лекарство лежит в аптеке рядом со старым, и никто даже смотреть на них не хочет. А не знаешь ли ты, кстати, господин хороший, зачем вообще нужны сейчас аптеки, если аптекарь теперь не должен сам растирать лекарства, а получает их от твоих пруссаков упакованными и запечатанными по всем правилам ихнего прусского цирлих-манирлих? Если для того, чтобы продать, так просто продать готовое может любая еврейская лавочница, для этого не нужен образованный человек, который учился шесть лет в гимназии и еще несколько лет в университете“».
Закончив рассказ о фармацевте, Шуцлинг обнял меня и сказал: «Давай, господин хороший, выйдем поговорить и подышать. Моя дыхательная система совсем закупорилась от запаха лекарств. Так что поднимайся-ка ты, и пойдем!»
Шуцлинг явно был в хорошем настроении. Он то и дело припоминал, что еще говорил ему фармацевт, и начинал волочить ноги, как будто на его туфли тоже надеты галоши. Покончив наконец с фармацевтом, он тут же начал вываливать на меня все, что ему пришло в голову. И что только в нее не приходило! Вот ведь — рот у человека маленький, а льется из него, как из бочки!
И в ходе своей болтовни он вернулся к Кнабенгуту. Хотя тот причинил ему много неприятностей, сказал он, так что ему пришлось бежать в Америку, но он, Шуцлинг, всегда помнит сделанное ему добро и помнит, что это Кнабенгут когда-то оторвал его от печи и пробудил в нем интерес к узнаванию и пониманию мира. А он, Шуцлинг, изменил ему и стал анархистом и еще нескольких друзей потянул за собой. И откуда только взялся в Шибуше этот анархизм? Разве шибушские евреи не почитали кайзера и не прославляли его как правителя милостивого и благосклонного к евреям? Разве они не молились за продление его дней и лет? Ведь все время, пока он был жив, он защищал их от всяких бед, и от врагов, и от ненавистников, так что, прослышав, бывало, о бедах, которые выпадали на долю евреев в других странах, шибушцы всякий раз говорили друг другу: «Какое счастье, что мы живем под защитой такого великодушного правителя!» Но как я уже говорил, у Кнабенгута был ученик и друг по имени Зигмунд Винтер, которого Кнабенгут очень любил и которого он послал учиться в университет, чтобы тот потом помогал ему в классовой борьбе. Так вот, этот Винтер подхватил в том университете совсем иные идеи и со временем занес их в Шибуш и увлек ими Шуцлинга и некоторых других. В результате ученики Кнабенгута разделились на две фракции — одна осталась с Кнабенгутом, а другая пошла за Винтером.