Я сел за стол. Крулька появилась снова, на сей раз с чашкой горячего молока, и спросила: «Может быть, господин выпьет чашку молока? Горячее молоко хорошо для горла и для нервов».
Голос у нее тихий и движения плавные. Но ведь Рахель не больна, упаси Господь?! Нет, нет, Рахель здорова и бодра, да продлит Господь ее жизнь и здоровье навечно.
А вот и господин Зоммер — стоит, опершись на палку, лицом в угол, и читает вечернюю молитву. Госпожа Зоммер тихо вошла и так же тихо вышла, кивнув мне и при входе и при выходе. Я дул на чай и думал — может, она хотела мне что-то сказать, но увидела, что муж стоит на молитве, и вышла? Что же это такое она хотела мне сказать и почему у нее было такое печальное лицо, ведь Рахель бодра и здорова?
Я уже много дней не размышлял о людях в гостинице — во-первых, потому, что там ничего не изменилось, а во-вторых, потому, что мысли утомляют.
Да, вот именно — мысли утомляют. Сорок один год человеку, а он ни разу об этом не задумывался, пока его друг Щуцлинг ему не напомнил. И вот теперь слова друга стучат в сердце этого человека каждый день, и каждый час, и каждую минуту.
Господин Зоммер затянул сегодня свою молитву. Наконец закончил ее, снял пояс, свернул его, положил в карман, сел за стол, взял трубку, набил ее, встал, отошел от стола, вернулся, сел, закрыл глаза, снова открыл и глянул на меня, словно хотел что-то спросить.
Я удивился — где же госпожа Зоммер, почему она не вернулась, ведь она хотела мне что-то сказать? Почему все люди здесь сегодня молчат не в пример другим дням, хотя по их лицам видно, что они хотят что-то сказать?
Вошла Бабчи, поздоровалась с нами кивком головы и протянула отцу газету. Господин Зоммер открыл ее, прочел страницу, потом перевернул и прочел следующую, изменив своей обычной привычке не переворачивать страниц, даже если статья продолжалась на обороте. Хорошо гостю, когда у него хозяин-молчун. Если у человека нет своего дома, ему по душе, когда он находит гостиницу, где хозяева не надоедают гостям лишними разговорами. И все-таки лучше бы пришла госпожа Зоммер и рассказала, что это она хотела сказать мне раньше, когда вошла в залу, а потом вышла, увидев мужа на молитве.
Прошло немного времени. Потом еще немного. Вместе они слились в долгое время, но в зале по-прежнему ничего не шелохнулось. Господин Зоммер, как и раньше, сосал свою трубку и читал газету. И что там такого написано в этой газете, что ее стоит так долго читать? Но слава Богу, что он читает и не заговаривает со мной.
Перед тем как лечь, я написал на листке бумаги: «Не будите меня», положил листок в одну из моих туфель и поставил их на порог комнаты, чтобы Крулька, когда придет их почистить, нашла эту записку. Я сделал это на всякий случай, вовсе не предполагая, что буду спать долго, и тем не менее, подумав, взял еще один листок бумаги, написал на нем те же слова и положил во вторую туфлю, чтобы эта вторая записка напомнила Крульке о первой, если она о ней забудет, и тогда, да пошлет Господь сон моим глазам, никто не войдет в комнату и меня не разбудит.
И Господь действительно послал мне сон, и я спал до девяти утра, а потом я сам взял себе еще немного, уснул опять и проспал еще час. Окончательно решив встать, я сбросил одеяло и лежал, как будто проверяя, не хочу ли я еще поспать. И лежа так, уснул снова.
Глава шестьдесят вторая
То ли явь, то ли сон
Не помню, наяву или во сне, но помню, что я стою на лесной поляне, весь закутанный в талит и увенчанный тфилин, и вдруг появляется Рафаэль, сын Даниэля Баха, с футляром под мышкой. Я говорю ему: «Кто тебя привел сюда, сын мой?» А он отвечает: «Сегодня я стал совершеннолетним и теперь иду в Дом учения». Меня переполняет жалость к этому несчастному мальчику — ведь он без обеих рук и не может наложить тфилин. Но он смотрит на меня своими красивыми глазами и говорит: «Отец обещал сделать мне руки из резины». И я говорю ему: «Твой отец человек честный, если он обещал, то выполнит. Но не знаешь ли ты, что твой отец хотел спросить у меня по поводу Шуцлинга?» А он отвечает: «Отец ушел на войну, и я не могу у него спросить».
Я говорю ему: «Между прочим, Рафаэль, я подозреваю, что твоя сестра Ариэла — коммунистка. Разве она не насмехается над вашим отцом?»
«Напротив, — возражает он, — она плачет о нем, потому что он не может найти свою руку по локоть».
«Как это — не может найти свою руку?»
«Он потерял свою руку».
«Как же он тогда накладывает тфилин?»
«Не беспокойся. То, что повязывают на голову, он повязывает на голову себе, а то, что на руку, — на руку другого».
«Где же он находит руку другого?»