Эрнест робко попросил привести пример.
— Нет-нет, — отвечал Прайер, — я не буду приводить примеров, а приведу формулу, которая охватывает все примеры. Она в том, что не может быть полностью порочным образ поведения, который не оказался истреблён в среде самых видных, самых энергичных, самых развитых народов, несмотря на многовековые попытки его искоренить. Если порок, несмотря на все усилия такого рода, сохраняет свои позиции в среде высших рас, то он наверняка основан на некой непреложной истине или на неком факте человеческой природы и должен обладать каким-нибудь компенсирующим достоинством, игнорировать которое мы просто не можем себе позволить.
— Но, — неуверенно заметил Эрнест, — не значит ли это отбросить всякие различия между праведностью и неправедностью и оставить людей безо всякого нравственного руководства?
— Не о людях речь, — последовал ответ, — это наша забота быть для них наставниками, ибо сами они были, есть и всегда будут неспособны направлять себя самостоятельно. Мы должны говорить им, что им должно делать, а при идеальном состоянии дел мы должны иметь возможность заставлять их это делать — надо думать, такое идеальное положение наступит тогда, когда мы будем лучше подготовлены профессионально, и ничто так не продвинет нас по этому пути, как отличное знание нами духовной патологии. Для этого необходимы три вещи: во-первых, абсолютная свобода эксперимента для нас, духовенства; во-вторых, абсолютное знание того, что думают и делают миряне, и какие мысли и действия приводят к каким духовным кондициям; и, в-третьих, сплочённость наших рядов. Если мы хотим чего-то добиться, мы должны быть тесно сплочённым организмом, при этом резко отделённым от мирянства. И мы должны быть свободны от уз, которые налагают жена и дети. Не могу выразить того ужаса, который охватывает меня, когда я вижу, как английские священники живут в гласном браке — по-другому это не назовёшь. Это прискорбно. Священник должен быть абсолютно бесполым, если не на практике, то уж точно в теории, причём теория эта должна быть общепризнанной настолько, чтобы никто не смел её оспаривать.
— Но разве, — сказал Эрнест, — Библия не сказала уже людям, как им надлежит и как не надлежит поступать, а наше дело разве не в том, чтобы настаивать на том, что содержится в Библии, а всё остальное оставить в покое?
— Если начинаешь с Библии, — было ему ответом, — то ты уже на три четверти пути к неверию, и не успеешь оглянуться, как пройдёшь и оставшуюся часть. Библия не вовсе бесполезна для нас, духовенства, но для мирян она — камень преткновения, который необходимо убрать с их дороги решительно и как можно скорее. Я, разумеется, говорю это в предположении, что они её читают, а они, к счастью, делают это редко. Если люди читают Библию так, как её читает средний английский прихожанин, то это достаточно безвредно; но если они станут читать её сколько-нибудь внимательно — а им только дай! — это их погубит.
— В каком же смысле? — спросил Эрнест, всё более и более изумляясь, но и чувствуя всё более и более, что находится в руках человека весьма твёрдых убеждений.
— Ваш вопрос показывает, что вы не читали Библию. Бумага не знает более ненадёжной книги. Послушайтесь моего совета и не читайте её, пока не станете на несколько лет постарше, когда это будет более безопасно.
— Но вы, конечно, верите Библии, когда она говорит вам о том, скажем, что Христос принял смерть и воскрес из мёртвых? В это вы, конечно же, верите? — сказал Эрнест, вполне готовый услышать, что Прайер ничему подобному не верит.
— Не верю, а знаю.
— Но откуда, если свидетельство Библии вас не удовлетворяет?
— Из свидетельства живого голоса церкви, о котором я знаю, что он непогрешим и исходит от Самого Христа.