Что бы Теобальд ни делал, это неизбежно вызывало неодобрение в глазах отца, но в двадцать три года захотеть жениться на девице, не имеющей за душой ни гроша, да ещё четырьмя годами старше — да это просто золотая жила, и старый джентльмен — ибо я вправе так называть человека за шестьдесят — принялся разрабатывать её с присущим ему пылом.
«Несказанная глупость, — писал он в ответ на сыновнее посланье, — твоей воображаемой страсти к мисс Оллеби наполняет меня самыми чёрными предчувствиями. Даже делая скидку на слепоту влюблённого, я, тем не менее, не сомневаюсь, что эта леди — благовоспитанная и симпатичная молодая особа, но будь она в десять раз более привлекательной в качестве невестки, чем я позволяю себе надеяться, ваша совместная нищета является непреодолимым препятствием для вашего брака. У меня четверо других детей, и мои расходы не позволяют мне делать сбережения. В этом году они были особенно высоки, поскольку мне пришлось купить по случаю два не таких уж маленьких участка земли, которые были мне необходимы, чтобы довершить формирование имения, которое я давно уже хотел закончить именно таким образом. Я, невзирая на расходы, дал тебе образование, которое позволило тебе получать приличный доход в возрасте, когда многие молодые люди пребывают на иждивении родителей. Таким образом, я положил неплохое начало твоему жизненному пути и могу претендовать на то, чтобы ты перестал быть для меня обузой. Долгосрочные помолвки вредны, что общеизвестно, а в данном случае перспектива представляется нескончаемой. Какие, скажи на милость, у меня есть, по-твоему, связи, что я могу добыть тебе бенефиций? Или ты предложишь мне разъезжать по стране и просить людей обеспечить моего сына, потому что он забрал себе в голову, что хочет жениться, не имея на то достаточных средств?
Не сочти высказываемое мною за обиду, это и близко не лежит к истинным моим намерениям и чувствам к тебе, но часто в прямолинейности более доброты, чем в бесчисленных любезностях, не приводящих к существенной пользе. Разумеется, я принимаю во внимание, что ты совершеннолетний и можешь делать, что тебе заблагорассудится, но если ты предпочтёшь заявлять права согласно букве закона и действовать, невзирая на чувства твоего отца, то не удивляйся, если и я однажды заявлю аналогичные права и свободы для себя.
Твой, поверь, любящий отец,
Я нашёл это письмо вместе с другими — с теми, что я уже приводил, и с теми, которые приводить излишне, ибо в них сквозит такой же тон и такое же, более или менее очевидно проявляющееся ближе к концу, размахивание завещанием. То обстоятельство, что Теобальд сохранил все эти письма, перевязав ленточкой и снабдив ярлычком с надписью «Письма от отца», говорит само за себя, особенно если вспомнить, что за все годы нашего общения после смерти отца он не проронил о том ни слова; есть в этом что-то здоровое и естественное.
Кристине Теобальд отцовского письма не показал и вообще, полагаю, никому не показал. Он и от природы был скрытен, да к тому же его с такого раннего возраста и так мощно подавляли, что возмущаться или бурчать на отца он был совершенно не в состоянии. Чувство совершённой над ним несправедливости не находило себе выражения, но давило его никогда не отпускающей тупой тяжестью с утра до вечера, и когда он просыпался ночью, тоже давило, а он едва осознавал, что это за тяжесть. Из всех его друзей я был, пожалуй, самым близким, и, однако же, мы виделись лишь изредка, ибо на частое общение меня просто не хватало. Он говорил, что во мне нет почтительности, я же считал, что во мне довольно почтительности к тому, что достойно почитания, вот только божки, которых он почитал золотыми, на самом деле были из гораздо менее благородного металла. Ни разу, говорю я, не пожаловался он мне на своего отца — мне, а все его прочие друзья были, как и он сам, люди традиционных взглядов, строгих правил и евангелических тенденций, с глубоко укоренённым чувством греховности любого акта неповиновения родительской воле — собственно говоря, добропорядочные молодые люди — а кто же станет бурчать на родного отца в присутствии добропорядочного молодого человека!