Я буду настаивать на двух вещах: во-первых, чтобы эти новые хлопоты не мешали твоим занятиям латынью и греческим („моим? — подумал Эрнест, — а кто их сделал моими?“), и, во-вторых, чтобы ты не приносил в дом запахов клея и опилок, если будешь делать какую-нибудь часть своего органа во время каникул».
Эрнест был ещё слишком юн, чтобы понимать, какое получил отвратительное письмо. Все скрытые там намёки он считал справедливыми. Этот прискорбный недостаток — недостаток упорства — он знал за собой и сам. Он мог чем-то увлечься на какое-то время, а потом вдруг потерять всякий интерес — что же может быть хуже этого? Отцовское письмо ввергло его в приступ привычной меланхолии по поводу своей никчемности; утешала только мысль об органе — здесь он, по крайней мере, ощущал уверенность в том, что сможет увлечься надолго и что дело ему не разонравится.
Было решено, что работа не начнётся до конца рождественских каникул, а до тех пор Эрнест немного поучится столярничать, чтобы набить руку в работе с инструментами. Во флигеле своего дома мисс Понтифик устроила верстак и договорилась с самым уважаемым в Рафборо столяром о том, что один из работающих на него мастеров будет приходить раз в неделю на час-другой и учить Эрнеста; ей и самой иногда требовалось что-нибудь починить или смастерить, и она стала по ходу дела давать мальчику заказы, щедро ему платя и снабжая материалами и инструментами. Она не читала ему наставлений и ни разу не сказала, что всё зависит только от его стараний, но часто его целовала и наведывалась в его мастерскую, и так искусно изображала интерес к происходящему там, что скоро и вправду такой интерес ощутила.
При такой помощи и поддержке — какой мальчик не увлечётся, даже чем бы то ни было? Все мальчики любят мастерить; работа с пилой, рубанком и молотком оказалась в точности тем, чего искала Алетея: не слишком утомительным упражнением и одновременно развлечением; когда во время работы бледное лицо Эрнеста вспыхивало, а глаза сверкали от удовольствия, это был уже совсем не тот мальчик, которого она взяла на своё попечение всего несколько месяцев тому назад. Его внутреннее «я» ни разу не сказало ему, что это чушь, как говорило о латыни и греческом. Мастерить табуреты и выдвижные ящики — это уже жизнь, а впереди, после Рождества, маячил орган — о чём другом можно ещё думать?
Тётушка позволила ему приглашать в её дом друзей, незаметно подсовывая ему тех, кого своим острым нюхом определяла как самых полезных. Она привела в порядок его внешний вид, тоже без малейших увещеваний. Право, всё то короткое время, что было ей отпущено, она прямо чудеса творила, и поживи она дольше, не думаю, чтобы моего героя накрыла та туча, что так омрачила его юношеские годы; но, к сожалению для него, сей прекрасный солнечный луч был слишком ярким и жгучим, чтобы сиять долго, и мальчику предстояло пройти через много бурь, прежде чем стать более или менее счастливым. Но пока он был счастлив беспредельно, и тётушка тоже была счастлива и радовалась его счастью, тем хорошим изменениям, которые она наблюдала в нём, той бескорыстной, ничем не навязанной любви, которую он испытывал к ней. Она с каждым днём любила его всё сильнее, несмотря на его многочисленные недостатки и немыслимые, дурацкие поступки. Может быть, именно они и убеждали её, как сильно он в ней нуждается; по этой ли, по иной ли причине, но она утвердилась в своей решимости заменить ему родителей и обрести в нём не племянника, а сына.
А завещания всё не было.
Глава XXXV
Началось второе полугодие. Поначалу всё шло хорошо. Мисс Понтифик провела большую часть каникул в Лондоне, я виделся с ней также и в Рафборо, где останавливался на несколько дней в «Лебеде». Я знал все новости о моём крестнике, но не столько интересовался им, сколько делал вид. Б то время я интересовался сценой больше, чем всем остальным, а на Эрнеста злился за то, что он поглощает так много внимания своей тётушки и заставляет её так надолго уезжать из Лондона. Работа над органом началась и за первые два месяца заметно продвинулась. Эрнест был счастлив, как никогда в жизни, и тоже делал заметный прогресс. Самые лучшие мальчики в школе благодаря тётушке отличали его всё больше, а с теми, кто провоцировал проделки, он водился всё меньше.
Но несмотря на все старания, вот так сразу устранить влияния той атмосферы, в которой мальчик жил в Бэттерсби, мисс Понтифик не могла. При всём своём страхе перед отцом и нелюбви к нему (а всей глубины этих своих чувств он тогда ещё не осознавал) он всё же успел многое от него перенять; будь Теобальд к нему подобрее, мальчик полностью выстроил бы себя по отцовской модели и очень скоро стал бы, вероятно, самым прожжённым маленьким снобом, какого только можно сыскать.