К счастью, характер он унаследовал от матери, которая, когда не была чем-нибудь напугана и когда на горизонте не виднелось какой-нибудь помехи к исполнению пусть самой мельчайшей причуды супруга, была женщиной милой и доброжелательной. Я бы сказал, если бы не боялся применить это ужасное выражение по отношению к кому бы то ни было, что у неё были благие намерения.
Эрнест унаследовал от матери также и склонность строить воздушные замки и её — как ещё я могу это назвать? — тщеславие. Он очень любил покрасоваться, и если удавалось завладеть чьим-нибудь вниманием, дальше ему было всё равно, чьим и по какому поводу. Он, как попугай, подхватывал любые услышанные от старших жаргонные словечки и, считая это хорошим тоном, пускал их в ход к месту и не к месту, как свои собственные.
Мисс Понтифик хватало зрелости и знания жизни, чтобы понимать, что так, как правило, начинают развиваться все, даже самые великие, и больше радовалась его восприимчивости, чем огорчалась тому, что именно он воспринимал и чему подражал.
Она видела, что он сильно к ней привязался, и возлагала на это больше надежд, чем на что-либо другое. Она видела также, что его спесивость не слишком глубокого свойства, а приступы самоуничижения — такие же крайности, как и предшествующие им приступы экзальтации. Более всего её тревожила характерная для него порывистость и неуёмная доверчивость ко всякому, кто ему любезно улыбнётся или хотя бы не проявит к нему откровенно дурного отношения; она ясно видела, что грубая действительность будет часто выводить его из заблуждения, прежде чем он научится достаточно быстро различать друзей и недругов. Именно эти мысли привели её к тем поступкам, которые ей скоро пришлось совершить.
Она всегда отличалась крепким здоровьем и ни разу в жизни серьёзно не болела. И вдруг как-то раз, вскоре после Пасхи 1850 года, проснувшись поутру, она почувствовала себя очень нехорошо. В округе уже некоторое время ходили разговоры о какой-то лихорадке, но в те дни ещё не понимали, как понимают сейчас, как важно не допускать распространения инфекции, и никто ничего в этом отношении не делал. Через день или два стало ясно, что мисс Понтифик опасно больна: у неё брюшной тиф. Узнав об этом, она послала посыльного в город, напутствовав его, чтобы не возвращался без адвоката и без меня.
Мы прибыли во второй половине назначенного дня и застали её ещё в сознании; более того, она приветствовала нас с радушием, не допускавшим и мысли, что её жизнь может быть в опасности. Она немедленно продиктовала свои пожелания, в которых, как я и ожидал, упоминался её племянник, и повторила в общих чертах уже упомянутые мною опасения относительно его характера. Затем она просила меня, во имя нашей долгой и близкой дружбы и только из-за внезапности постигшей её опасности и бессилия её отвести, в случае её смерти взять на себя неприятное и крайне щекотливое поручение.
Она хотела оставить все свои деньги как бы мне, а на самом деле своему племяннику, чтобы я держал их у себя как попечитель до достижения им двадцати восьми лет, но чтобы никто, за исключением её адвоката и меня, об этом ничего не знал. 5000 фунтов она отпишет по другим завещательным отказам, а 15 000 — Эрнесту; к моменту, когда ему исполнится двадцать восемь, эта сумма вырастет до, скажем, 30 000 фунтов.
— Деньги сейчас в облигациях, — сказала она мне, — продай их и вложи в акции Мидленд Ординари.
— Пусть наделает ошибок, — продолжала она, — на деньгах, что оставил ему дед. Я не пророчица, но даже я хорошо понимаю, что такому мальчику понадобится много лет, чтобы научиться видеть вещи такими, какими их видят его ближние. Помощи от отца с матерью ждать не приходится — если бы я отписала деньги непосредственно ему, они никогда не простили бы ему такого везения; я хотела бы ошибаться, но думаю, ему предстоит потерять большую часть того, что он имеет, прежде чем он научится хранить то, что получит от меня.
Предположим, он полностью разорится ещё до своих двадцати восьми — тогда деньги остаются целиком и полностью моими, но в противном случае она может доверять мне, сказала она, в том, что в должное время я их ему передам.
— Если, — продолжала она, — я ошибаюсь, то самое худшее, что может случиться, это то, что он получит большую сумму в двадцать восемь вместо меньшей, скажем, в двадцать три — а уж раньше я и вовсе бы их ему не доверила, и, к тому же, если он ничего не будет знать об этих деньгах, то не будет и мучиться их отсутствием.