Эрнест же сошёл с дороги в поле, рухнул на траву в тени придорожных кустов и дождался возвращения экипажа со станции, чтобы доехать в нём до дома; он был совершенно разбит. К нему с новой силой вернулись мысли, которые довольно настойчиво посещали его раньше, — что он попал ещё в одну переделку, точнее говоря, в добрые полдюжины таковых.
Начать с того, что он опоздает к ужину, а это один из тех проступков, которые Теобальд не прощает. Кроме того, ему придётся объяснять, где он был, и есть опасность, что его изобличат, если он скажет неправду. И не только это само по себе — раньше или позже обнаружится, что у него больше нет прекрасных часов, которые подарила ему дорогая тётя Алетея — и что, скажите на милость, сделал он с этими часами — потерял? Как именно потерял? Где потерял? Читатель знает, что ему следовало бы сделать. Ему следовало бы направиться прямо домой и, если бы его стали расспрашивать, сказать: «Я бежал за каретой, чтобы догнать нашу горничную Эллен, которую я очень люблю; я отдал ей все свои карманные деньги, нож и часы, и теперь у меня совсем нет денег, и мне, скорее всего, придётся попросить у вас карманных денег прежде обычного срока, и, кроме того, вам придётся купить мне новые часы и нож». Да, но вообразите, какой кошмар за этим последовал бы! Вообразите грозный оскал и мечущие молнии глаза Теобальда! «Беспринципный негодяй, — кричал бы он, — ты что же, собрался унизить своих собственных родителей, намекая, что они поступили жестоко по отношению к той, чьё распутство покрыло их дом позором?!»
Или отец мог применить одну из тех уловок, на которые почитал себя мастером, — сказать с исполненным сарказма спокойствием: «Ну что ж, Эрнест, хорошо; я молчу; поступай, как знаешь; твоя тётушка, бедняжка, подарила тебе часы для того, разумеется, чтобы ты швырнул их первой встречной предосудительной особе; но тогда я, пожалуй, начинаю понимать, почему она не оставила тебе наследства; и, в конце концов, пусть её деньги получит твой крёстный — он как раз из тех людей, на которых ты расточил бы их, будь они твоими».
А мать залилась бы слезами и умоляла бы его раскаяться, пока ещё не поздно, и устремиться к тому, что приносит спасение и мир, и пасть к ногам Теобальда и поклясться в своей нерушимой любви к нему как к добрейшему и нежнейшему из отцов во всей вселенной.
Всё это Эрнест знал и умел не хуже их самих, и вот теперь, пока он лежал на траве, эти речи, хотя бы одна из которых с неизбежностью восхода солнца должна была прозвучать чуть ли не сегодня же, прокручивались в его голове, покуда, наконец, не продемонстрировали полную абсурдность даже мысли о том, чтобы сказать правду. Правда может быть проявлением героизма, но не в практических рамках реалистичной внутренней политики.
Итак, понятно: он должен солгать — но как солгать? Сказать, что его ограбили? Ему хватало ума сообразить, что ему не хватит ума, чтобы выехать на этом. Как бы ни был он молод, инстинкт говорил ему, что лучший лжец тот, кто умеет самой малой ложью добиться наибольшего — кто пестует её и не расходует понапрасну там, где можно обойтись и без неё. Проще всего было бы сказать, что он потерял часы и опоздал к ужину потому, что их искал. Он гулял — ушёл далеко — пошёл через поле по той самой тропе, на которой был и на самом деле, — погода стояла жаркая, он снял пиджак и жилет, нёс их на руке, и деньги, нож и часы выпали из кармана. Он обнаружил пропажу уже у самого дома и побежал обратно со всех ног, и искал на тропе, по которой шёл, пока не отчаялся найти, и тут увидел карету, возвращавшуюся со станции, и в ней приехал домой.
В это объяснение укладывалось всё — и бег и всё остальное, ибо по лицу его всё ещё было видно, что он бегал быстро и далеко; оставалось одно — видел ли его кто-нибудь, кроме слуг, в приходском доме в течение пары часов до отъезда Эллен, и он с радостью осознавал, что нет, никто не видел, потому что он не был дома всё это время, кроме тех нескольких минут, что разговаривал с кухаркой. Отца тоже не было — он был в приходе; мать его точно не видела, а брат и сестра гуляли с гувернанткой. На кухарку и других слуг он смело может положиться — кучер об этом позаботится; итак, они с кучером сочли, что придуманная Эрнестом история в целом соответствует требованиям момента.
Глава XL
Когда Эрнест вернулся и прокрался в дом через заднюю дверь, он услышал, как отец самым суровым тоном осведомлялся, не вернулся ли уже мастер Эрнест. Он почувствовал себя так, как, должно быть, чувствовал Мальчик-с-пальчик, когда из очага, в котором прятался, услышал, как великан спрашивает свою жену, кого из детишек она нынче за ужином скушала. Проявив немалое мужество и, как показали последующие события, столь же немалое благоразумие, он взял быка за рога и объявился, сказав при этом, что только теперь вернулся с прогулки, где его постигло ужасное несчастье. Мало-помалу он поведал свою историю, и хотя Теобальд побушевал немного насчёт его «немыслимой глупости и беспечности», дело сошло ему с рук легче, чем он ожидал. Теобальд с Кристиной и вправду склонялись было к тому, чтобы связать его отсутствие на ужине с отсылкой Эллен, но, находя, как сказал Теобальд, совершенно очевидным — у Теобальда всегда всё было совершенно очевидно, — что Эрнест не был дома всё утро и потому не мог знать о случившемся, они на сей раз сочли его по данному делу невиновным без занесения в досье. Может быть, Теобальд пребывал в хорошем настроении; он мог утром прочесть в своей газете, что его ценные бумаги выросли в цене; могло быть двадцать разных причин, но так или иначе, Теобальд свирепствовал меньше, чем ожидал Эрнест, и даже, видя, как мальчик измотан, и веря, что он серьёзно опечален потерей часов, прописал ему после ужина рюмку вина, от которой, как это ни странно, Эрнест не расклеился, а просто стал смотреть на вещи более оптимистично, чем обычно.