В нашем до мозга костей «краснознамённом» лагере основная часть заключённых тихонько побурчала насчёт общих ложек и, опасаясь расправы, послушно встала в очередь за баландой с ложками из одной большой кучи. Пообедав, зеки кидали ложки в грязный бак возле выхода из столовой.
Однако некоторые зеки питаться в столовой всё же перестали. Они приходили с отрядом, смотрели в пол и голодные уходили обратно, пряча в рукаве свою пайку хлеба. Другие как могли «петляли» на обысках и проносили в столовую сбережённые ложки. Моей ловкости мог позавидовать сам Копперфильд.
Я не ел общими ложками в том числе и из-за банальной брезгливости. Нередко работники столовой роняли баки, и ложки высыпались на пол. Их сгребали в кучу и относили на мойку. Как моют ложки, видеть мог каждый. Окунули в раковину с мыльной водой, после в раковину с дезинфекцией и всё. Приятного аппетита!
Эпопея с общими ложками продлилась недолго. Сознательные зеки аккуратно, по-одной, сворачивали им «бошки». С каждым днём ложек становилось всё меньше и через пару месяцев от тысячи «вёсел» осталось лишь две сотни. Новые ложки больше не закупали, а старые попридержали для демонстрации всеразличным инспекциям и управам.
Пользоваться личными ложками снова разрешили. Но вскрываться зеки по-прежнему предпочитали стёклами.
Ангелочек
Этого блондина я заметил ещё в карантине. Позже он утверждал, что мы сидели с ним в одной камере Мариинского СИЗО, но вот убей — не помню. А в лагерном карантине я его хорошо запомнил.
Мы сидели бок о бок и вместе потели от страха. Головы к груди. Ладони в колени. Я пытался отстраниться от реальности, мне даже казалось, что я не боюсь. Да, когда смотришь на всё как бы со стороны, то уже и не важно, тебя бьют или соседа рядом. Лупят по телу, а разум где-то далеко.
Нас в карантине сидело человек двадцать. Местного «гадья» было человек пять. Они по-одному вызывали в коридор и от всей души реализовывали свои фантазии. Кто-то приседал раз по пятьсот и когда в изнеможении не мог подняться получал пинок в лицо, чтобы ещё пару-тройку раз присесть «на рекорд». Кто-то просто отхватывал «вертушек» в грудь, а кто-то долго и смачно рассказывал, какие классные и упругие сиськи были у его девушки и как он их целовал и облизывал. Последние, думая, что могут этим избежать экзекуции, наивно ошибались. Мы слышали, как в коридоре их заставляли намочить палец слюной и требовали засунуть его как можно глубже себе в задницу, чтобы потом тщательно облизать собственное дерьмо. В дальнейшем рассказчики эротических историй мыли туалеты и весь день проводили возле них.
Система подавления личности была отлажена годами. Запугивать и унижать начинали сразу по прибытию в лагерь. Ещё в автозаке я проговаривал одну и ту же фразу: «содержание осужденных с причинением им физических и моральных страданий приравнивается к пыткам, что запрещено конвенцией по правам человека». Думал успеть её проговорить, но выскочив из машины под хрип овчарок я тут же схлопотал сочную затрещину. Из головы вылетели все мысли о правах человека. Дальше всё смешалось. Но и тогда я старался смотреть на всё, будто репортёр в командировке. Эта отстранённость помогла мне отказаться подписывать бумаги о сотрудничестве с администрацией, как бы «гадьё» ни шипело мне в уши о скорой расправе. Помогла она мне и когда я голый стоял перед сотрудниками администрации, объясняя им, почему я не хочу с ними сотрудничать. Боксёрские перчатки им не помогли. Помог хер местного «петуха». Когда он замаячил в сантиметрах от лица, я подписал всё.
Блондинчика звали Игорь. Про себя я продолжал называть его ангелочек, настолько невинный у него был вид. Свой срок он получил за неосторожное убийство бабушки. Случайно сжёг её.
Моё уважение Игорь заслужил на «тумбочке». Там происходил отсев доверенных стукачей. Пока все мы часами сидели скрючившись на скамейках и не имели право почесаться, человек на «тумбочке» мог стоять и даже вертеть головой. И ещё у него была власть.
Каждого из нас, по-очереди, ставили на десять минут рядом с тумбочкой. Это называлось дежурство. Мы обязаны были искать нарушителей и докладывать о нарушениях дневальному карантина. Нарушения заключались в том, что зек мог повертеть затёкшей шеей, почесаться или посмотреть в сторону. Стоящий на «тумбочке» должен был тут же указать пальцем и громко заявить: «нарушение!». Провинившегося без суда и следствия выводили в коридор и били. Дежурного на «тумбочке» могли угостить сигаретой. Чуть позже, при распределении по отрядам, лучшие доносчики становились дневальными. Или их забирали в «Секцию дисциплины и порядка» - отдельное тоталитарное государство в и без того бесправном лагере.