Мужчина поднялся, тяжело опершись о ручки кресла. Нога за ногу вышел из кабинета. Вытер ладонью холодный лоб, игнорируя вопрошающие взгляды молчаливых коллег. В отличие от многих — слишком многих — он хорошо представлял себе, что поймать юношу и силой привести его домой, будет не самой простой задачей.
Оловянный всегда Оловянный.
***
Когда манкурт убрался — на прямых деревянных ногах и с пятном между лопаток — Гаер вернул ежей на родину. Прикрыл глаза, кусая губы. Ему совсем не нравилось, куда все ухнуло.
Как кричала одна из его подружек — не туда, дурак!
Неру мог вызвать и так — через Башню — но ему нужно было взять передышку. Первый смешал его карты так просто, словно они ничего не стоили. Только что держал на руках все козыри, хоп — и они обернулись паршивой, пустой мастью.
Лут опять решил по-своему.
Примула возникла в кабинете бесшумно.
Переступила порог, остановилась, молчаливая и собранная.
— Здравствуй, Неру.
— Здравствуйте, арматор, — ее голос был по-женски ловок и ковок, и совсем не сочетался с подтянутым телом и плоским, широкоскулым, равнодушным лицом.
Неру была примулой, первоцветом Башни. Гиноидом. Сбалансированным, рациональным сплавом горячего волокнистого мяса и умной инженерии.
Одним из новейших орудий Башни.
Железной травой с фиолетовыми глазами.
— Ты знаешь Лина?
— Лин Лиран Ра Актинос, — прикрыв пергаментные веки, ответствовала гиноид.
Она знала его, конечно. Память ее была коммунальной памятью Пала, и белого акварельного юношу она запомнила очень хорошо. Он рисовал ее. И играл с ней. И он ей нравился. Тем, кто ей нравился, Неру не желала смерти.
— Тогда ты знаешь и то, что он встал на лыжи вместе с корабеллой. Мы идем искать! И ты с нами.
Неру все смотрела вверх. Ее завораживало мерное вращение потолочной вертушки, вентилятора, неизвестно зачем приспособленного в этой комнате. Любопытно, мыслила гиноид, если раскрутить его с довольной силой, справится ли он с отсечением головы?
И еще кинуть бы в него сырым яйцом...
— Неру?
— Я поняла. Я иду. Я найду.
***
Неру ушла, манкурт уже наверняка паковал чемоданы и строчил письма домашним.
Гаер пока не мог, Гаер сидел, словно заякоренный на цепи татуировок. Башня держала его, своего хозяина и раба. С ней и разговор был особый.
— Ты знала, старая сука, ты все знала, — в пространство произнес рыжий. — Сама выпустила, так?
Она молчала, снисходительно усмехаясь в ответ. Какое несовпадение — Башня, этот признанный фаллический символ, Гаером ощущался как что-то бесспорно женское, а Лут — колыбель жизни, машина смерти, глубокие чресла, черные воды — напротив, казался ему мужским элементом. Как странно все сдвинулось и смешалось, тень, которую ронял предмет, ему не принадлежала.
Тавром Башни был гриб — натуральный гриб на ножке, окруженный более мелкими собратьями, подстеленный переплетением мицелия и все это — в обрамлении картуша, зубчатого колеса простой механики. За одну ночь, гласила вплетенная в зубцы надпись. Башня могла появиться на любом Хоме в одну ночь и никогда не исчезала до конца.
— И что дальше? — выдохнул Гаер, скалясь, сжимая кулаки. — Учти, стерва, я не буду сидеть сложа руки, как гимназистка в плиссированной юбочке. Мне по барабану, какие у тебя планы, с моими они никак не вяжутся. Слышишь, ты?
Услышала.
Гаер ощутил нарастающий гул в ушах, голова его игрушечно дернулась назад, как от удара в челюсть. Рот наполнился вязкой медной жижей. Рыжий длинно сплюнул на пол.
— Сука, — сказал отчетливо, языком ощупывая зубы. — Старая, уродливая, больная сука.
***
Хом Вепря — один из четырех Хомов квадрата Зверя — не отличался модерновостью и технократией. Особенностью Лута — Люта, как величали его вепровцы — было поддержание видового разнообразия и признание всех возможных и невозможных форм существования.
Гаер помнил зелень заливных лугов, холодные реки и прозрачные озера, на вкус отзывающиеся льдом и соленой травой. Небо было серым, редко солнечным, зима — снежной, с дымным призвуком. Его и младшую сестру растила мать. Сильная, очень высокая — макушкой под потолочную балку — женщина с бледными волосами и неулыбчивым ртом. От нее пахло кисловатой шерстью и молоком, а на ногах было двенадцать пальцев. В любую погоду она повязывала лоб и редкие тонкие волосы спряденной некрашеной полоской.
— Потому что у мамы рожки болят, — по секрету сообщала Молли и смеялась глазами, поди разбери, правда или выдумка.
Молли, сестренка. Она пошла мастью в мать, беленькая и ладненькая, с нежными продолговатыми глазами и тонкими певучими руками. Гаер, превосходивший ее на три года, любил девочку истово, до самоотречения. Даже когда выяснилось, что девочка не совсем в своем уме. Особенно тогда.
Странная, она говорила на одному брату понятном птичьем языке, и когда смеялась, прикрывала рот ладонью. Родилась зубастой, и мать кормила ее молоком, смешанным с грудной кровью. Вроде бесполезная, но скотина под ее руками круглела и плодилась, из двух тощих овечек и неуверенного в себе барашка скоро произошло крепкое стадо в десять голов. Молли пасла их сама, и в руки ни разу не брала ни хлыста, ни палки, разве что брат срезал ей ивовый прутик, для защиты от непокорных гусей.
Вот колоть скотину Молли наотрез отказывалась, каждый раз заливалась слезами и до ночи убегала в ближний лес.
Нравилось ей возиться в выкопанной на заднем дворе ямке. Ковыряла оттуда жирную глину, увлеченно лепила зверушек, людей и вовсе странных существ, плавно сочетающих в себе человеческую и животную натуру. Уродцев сушила на скудном солнце, и, если не забывала под дождем, тащила к себе. Глиной был забит весь низкий дом под заросшей мхом крышей. Мать ворчала, но фигурки не выбрасывала.
В одном Гаер был спокоен — как бы ни была пригожа его младшая сестра, замужество ей не грозило. Не было охотников брать за себя малоумную.
Гаер рос, чаще уходил в ближайший — день пути — город, куда гонял на продажу скотину, возил домашний сыр, битую дичь, рыбу и овощи-зелень. Возвращался с прибытком — язык ему Лут даровал без единой косточки, сбывал все влет, охотно заводил полезные знакомства. Обратно вез подарки. Матерел быстро, входил в силу — мать страшилась, что скоро на двор явятся рекруты. В то лето, когда на Хом свалился дикий вик, ему как раз сравнялось четырнадцать. Чужие тэшки не были за редкость в здешних краях, на пришелицу никто не обратил внимания.
Возможно, все обошлось бы в пару драк с местными, но, на беду, на глаза вику попалась Молли.
***
Потом Гаер вспоминал, и все не мог вспомнить свое имя, которое позабыл — как проглотил — когда вернулся домой, к остывшим телам родных. Дом, видимо, пытались подпалить, да ничего не вышло, ливень испортил пожару аппетит. Унесли и испоганили все, что смогли. Скотину забили, часть туш забрали, часть бросили так, валяться в месиве крови, грязи и навоза. Мать лежала там же, ей рассекли голову — от темени до подбородка, развалили череп. Сестру Гаер нашел на заднем дворе.
Долго сидел под дождем, до черной темноты разглаживая, распутывая свалявшиеся белые волосы. После копал могилы, ничего не чувствуя, кроме деревянной усталости.
Сунул в карман сестрину поделку, чудом не треснувшую под каблуками вика, и ушел. Больше на тот Хом он не вернулся.
***
Вик — именно в том, золотом составе — он нагнал не сразу. Больше шести лет прошло, прежде чем выходец с задника Лута, рыжий скалозубый юнец, за шутки-прибаутки словивший прозвище «Гаер», собрал под собой зверей, чьи имена вытвердил, чьи лица изучил — татуировкой на изнанке век. Крепкие парни, отважные наемники, они уже и думать забыли про тот случай на дальнем Хоме.
Тем лучше.