проникнись: светит ли тебе что-то подобное вообще? Может, через десять лет
ты станешь ученым с мировым именем, но представляешь, сколько для этого
нужно пахать? Поседеешь, пока тебя куда-то пригласят! А тут – почитай,
даром, просто так!..
103
Взгляд Зины, видел Швец, отливал легкой паволокой, но сама девушка вдруг
успокоилась и, казалось, внимательно его слушала, мелко затягиваясь
сигаретами и глядя чуть в сторону.
- А что, точно возьмешь? Уже зимой? – она подняла на него отяжелевшие
глаза.
- Вот дуреха-то! О чем я тебе толкую полчаса!
- Ладно, - кивнула Зина. – Подумаю. С мамой посоветуюсь. Если позволишь, конечно.
- Посоветуйся. Но думаю, что мама не совсем тот советчик относительно
заграницы.
- Ничего, зато она куда как хорошо знает здешнюю жизнь. На своей шкуре
знает. Так что она поймет… Слушай, закажи мне еще бокал шампанского, а?
- С условием не поднимать напрасной и никому не нужной шумихи и
спокойно работать до нового года.
- Обещаю, - кисло улыбнулась Зина и тут же спохватилась: - Ой, что это я
совсем? Расслабилась немного… Ты не обращай на меня внимания, ладно?..
- Не буду, - улыбнулся Швец и подозвал официанта.
Через два часа Константин Генрихович отвез бесчувственную Зину домой.
Поддерживая ее, вызвал лифт, кое-как впихнул квелое тело в кабину и нажал
кнопку четвертого этажа. Дверь открыла пожилая женщина. Она сразу
всполошилась, запричитала и закружила вокруг дочери:
- Зиночка, что с тобой, доченька?..
- С ней ничего страшного, - успокоил Швец. – Просто она переволновалась, отмечая успешное зачисление в штат преподавателей института.
104
- А вы – Константин Генрихович? – немного успокоившись и внимательно его
разглядывая, спросила мать.
- К вашим услугам, - он учтиво поклонился ей. - Примите и вы мои
поздравления.
Потом развернулся, не вызывая лифта, спустился по лестнице и зашагал к
машине.
7
Сказать, что пробуждение Зины было ужасным, - ровным счетом не сказать
ничего. Вряд ли будут верными эпитеты «невыносимое» или «кошмарное»:
они, как и первый, скорее применимы к человеку, который еще способен
осознать свое состояние как ужасное или кошмарное. Сказать такого про
нашу героиню мы при всем желании не можем. Всегдашняя
рассудительность, умение анализировать и сопоставлять в то утро бесследно
покинули ее.
Ее пробуждение было, скорее, самым настоящим умиранием – точнее,
пожалуй, не скажешь. Едва она открыла глаза, как ее тут же ослепил
солнечный луч, пробившийся сквозь прореху между неплотно зашторенными
окнами. Зина простонала, хотела было перевернуться на другой бок и уже
закинула было руку, но предательская внезапная острая боль, как молния, пронзила ей сердце и гулко отдалась в правом плече.
«Это все, - сумела все-таки подумать Зина. - Сейчас я умру, вот сейчас…
сейчас…» - и она, как лежала в неуклюжей позе с вывернутой рукой, так и
замерла, боясь пошевелиться.
Было около девяти часов утра, мать уже не спала и то и дело заглядывала в
комнату. Вот и сейчас она осторожно приотворила дверь, просунула в
105
образовавшуюся щелочку голову, тревожно посмотрела на дочь. Та как раз в
это мгновение проснулась, и взгляды их встретились. В глазах матери
сквозила тревога, на лице дочери застыл дикий страх.
- Зиночка, что с тобой? – мать просеменила быстрыми шажками и опустилась
на колени возле кровати.
- Ма-ма… умираю… плохо… - Зина говорила с трудом, шепотом, на выдохе.
- Бог ты мой! – сокрушенно вскрикнула мать. – Надо врача вызвать!
Она вскочила на ноги, сорвала телефонную трубку, непослушными пальцами
начала крутить диск.
- Ма… не надо… - едва слышное донеслось от кровати. – Ты мне… лучше…
дай выпить… у тебя всегда есть… я знаю…
- Что-о? – глаза матери полезли на лоб, телефонная трубка слегка качалась в
безвольно повисшей руке. – У тебя что, похмелье?..
Мать с широко раскрытыми от ужаса глазами наблюдала сейчас перед собой
так хорошо знакомую ей картину прежних мужниных запоев, когда
хмельными утрами он слезно требовал от жены поднести ему «сто пятьдесят
и огурчик», в противном случае грозился не выйти на работу. В такие утра он
был тих, беспомощен и капризен. Мать знала, что не подай она ему
требуемое, на работу он точно не выйдет, и тогда – увольнение, безденежье, позор. Того гляди еще и за тунеядство привлекут. И она послушно брела на
кухню и открывала скрипучую застекленную дверцу растрескавшегося от