– Два часа – это ещё ничего. Главное, чтобы ты не опоздал на последний поезд обратно. – Сухо заметил Никита.
Пахнет жареными каштанами и шоколадом; от киосков доносится пряный пар глинтвейна, и воздух отдаёт влажной шерстью чьих-то шапок.
– Вечером свободен? Мы могли бы…
Мой голос тонет в общем звоне: где-то детям раздают флажки, бумажные звёзды на нитях шуршат, и музыка – смесь джаза и рождественских мелодий – задаёт мерный ритм шагам.
– Да, только вечером. Никакой драмы — просто встретимся, – сказал Игорь
Он улыбается, и отражение его лица дрожит на льду; фонари создают тёплые овалы, в каждом из которых мелькают пары и одинокие прохожие.
– Хорошо. Но если планы изменятся, предупреждай. Я же несу тут ответственность за вечер, – подал голос Никита.
Его тон спокойный, практичный; скрип наших ботинок будто подчёркивает каждое слово. Где-то рядом ребёнок падает и смеётся – звук взрывается, как маленький салют.
– Мне это важно – просто поговорить. Без громких слов. – С опаской сказала я.
Я сгибаю пальцы в перчатках, сохраняя тепло в ладонях; в дыхании – маленькие облачка пара, которые тут же развеивает холод.
– Помнишь, как мы однажды застряли в дождливом поезде? Я до сих пор смеюсь над тем, как ты пыталась читать карту при свете телефона, – окунулся в воспоминания Игорь.
Он смеётся, и в его смехе слышится знакомая нота; холодный ветер продувает волосы, гирлянды дрожат, как чужие аплодисменты.
– Да… тогда было смешно, сухо сказала я, когда он попытался меня приобнять.
Этот миг – тепло, короткий и настоящий: шарф кольцом, запах его парфюма, и на мгновение мир сжимается до размеров этого шага.
– Интересный выбор риторики для воспоминания. – Раздраженно сказал Никита.
Он смотрит на нас, и в его словах слышится ровно та защита, которую я уже научилась узнавать – не напасть, а присмотреться. Свет от витрин ложится полосой на его челюсть.
– Не выдумываю ничего – просто вспомнил, – весело сказал Игорь.
Его рука чуть обхватывает мою спину, поправляя шарф. На льду замерли пары в свете гирлянд; где-то играет старая песня, и слова её становятся похожими на занавес сцены.
– Если вдруг решишь, что у тебя есть свободное время, дай знать. Я закрою смену пораньше.
Его голос ровен, но в нём слышна та самая зернистая ревность – не крик, а тонкая трещина в фарфоре. Я чувствую её остро, как прикосновение иглы.
– Ладно. Договорились. – сказала я.
Мы продолжаем идти; мимо пробегает мальчик с мандаринами в руках, воздух наполняется цитрусовой свежестью. Я ощущаю каждую крошечную искру между ними – они как замёрзшие капли света на краю ладони.
– Тогда вечером. Я буду рад, – сказал Игорь.
Его слова летят легко, но вокруг них уже сложилась сеть из деталей: огни, запахи, музыка, и то, как Никита поднимает бровь, когда я улыбаюсь.
На фоне этой новогодней суеты – гирлянды, мишура, горячие напитки и детский смех – каждая мелочь между ними кажется громче. Эти штрихи ревности колют особенно остро: игла прохлады в тёплом свете праздника. Я ловлю себя на том, что хочу сохранить и то, что отпустить – и в этом выборе уже слышится предвестие наступающего Нового года.
Музыка – смесь новогодних мелодий и тихого джаза – то норовила затянуть разговор в общий ритм, то отступала, давая место шагам и шуршанию пальто. Дети носились по льду, выкрикивая имена и смеясь, их румяные щёки сверкали на фоне синеватого воздуха; старики, спиной к фонарю, смотрели на всё это с той самой спокойной улыбкой людей, которые видели этот город в тысячах декабрьских вечеров.
Влажный зимний воздух щекотал ноздри, и каждое наше слово выходило маленьким облачком пара; шарфы и варежки, флаконы с горячими напитками, блеск омелы над скамейкой – все эти детали создавали странно уютный фон, на котором мои внутренние колебания казались особенно явными. В этом свете даже мелкие уколы ревности становились заметнее: игла ощущалась холоднее, но и острее, на фоне тёплых огней и шума рождественского катка.
Однажды, когда Игорь рассказал анекдот о том, как в юности мы с ним застряли в дождливом поезде, я невольно прислонилась к его плечу – жест, который для меня был просто частью рассказа. Никита заметил это и чуть сжал кулак; его голос стал тише, когда он вставил комментарий о скучных вагонах пригородных электричек. В другой момент, когда Игорь наклонился, чтобы поправить мне шарф, Никита вздрогнул. Эти мелочи – прикосновения, взгляды – были как маленькие искры: могли разжечь пламя или просто оставить тёплое пятно на ладони.