Именя я узнавала, благодаря Никите, который любезно рассказывал о каждом.
Слева от стойки, у окна, расположился Владимир – седовласый мужчина с газетой и шахматной доской. Его привычка – один и тот же столик, одна и та же чашка, и непременное пятиминутное молчание, пока он осматривает пространство. Сегодня он кивнул мне, как старому знакомому.
Через столик от него – Надя, студентка и немного смазливый поэт. У неё, как всегда, ноутбук с обложкой, украшенной наклейками независимых издательств. Она взглянула на мой экран с сочувствием.
– Нет сигнала? – спросила она. – Катастрофа для художника XXI века.
За стойкой у стены сидела пара – они говорили тихо, как будто обсуждали что‑то интимное и не подлежащее публичному обсуждению. И, впрочем, в кофейне это ощущение приватности ощущалось естественно: здесь люди позволяли себе быть меньше, не показывать масок.
В этот момент в дверь влетела бабушка Марфа с ароматом теста и корицы. Её лицо было красное от свежего воздуха, руки – в муке, взгляд – светел и непосредственен. Она держала коробку с пирожками, и шаг её был быстрый, как будто она бежала не только через улицу, но и через долгие годы.
– Я принесла! – заявила она, не дожидаясь приветствия. – Сегодня с капустой и закрытые с яблоком. Кому свеженьких?
Она устроилась на табурет у стойки и стала раздавать пирожки завсегдатаям. Каждый получил как минимум два: один – себе, другой — на вынос. Её присутствие заполнило пространство историей: она начала рассказывать о молодости, о том, как в 60‑е она сама варила тот самый чай для студентов, которые позже стали профессорами. История была длинной и местами бессвязной, но в ней было столько деталей, что люди смеялись и слушали, словно в театре.
– А вы знаете, – продолжила Марфа, и её руки снова зашуршали в муке, – как однажды я залезла на крышу, чтобы спасти табличку с названием кафе? Был ветер, я держусь, а табличка – уши как у кота, и всё это походило на родео.
Марфа помнит тот вечер отчётливо: он начался с сильного, неожиданного дождя, который сменился порывистым ветром. Витрина дребезжала, лампа над вывеской громко коснулась фанерной подложки, и в тот самый момент одна из скоб, державших табличку, вырвалась. Табличка зависла на последней защёлке, и казалось, что, если ветер подует ещё раз, её унесёт в небо, а вместе с ней и маленькую историю этого места.
Она не помнит, кто первым обнаружил бедствие – возможно, это был почтальон Саша, вечно начеку, или соседка, выходившая за хлебом. В любом случае новость быстро разнеслась, и на пороге собралась толпа: соседи, пара постоянных посетителей и тот самый Никита, который только что заглушил машину и не мог поверить своим глазам. Он стоял внизу с сжатыми кулаками, готов был подать лестницу, но лестницы ведь не было – только узкая чердачная дверь и скат крыши, скользкий от дождя.
Марфа, по её собственным словам, «не любила ждать, пока герой придёт сам», поэтому она накинула старое полотенце на плечи, подтянула фартук и, не раздумывая, полезла. Люди внизу вскрикнули, кто-то предложил стул, кто-то – верёвку, но она только махнула рукой и сказала: «Давайте помогиту или будем стоять?» Никита пытался возразить, но видел, что убеждения Марфы прочнее любых доводов: она уже с ногой на скобе поднималась по чердачной лестнице.
Крыша была опасна: шифер скользил, ветер дул прямо в лицо, и лишь узкая ладонь прикрывала табличку, которая теперь моталась, как взбесившийся флюгер. Марфа подползла к ней, держась за карниз, и когда ей оставалось только дотянуться, ноготь зацепился об край, и она чуть не сорвалась. В ту секунду Никита, не думая ни о каких правилах, вскакивает и бросает ей свой старый шерстяной шарф, который она ловко перекинула через табличку, притянула… и чуть не свалилась вместе с ней. Люди внизу ахнули, кто-то хлопнул в ладоши, кто-то зажмурился.
В итоге табличку успели привязать к более крепкой скобе, и никто не пострадал, кроме горстки шерсти, которую позже пришлось вычёсывать из одежды. Когда они вернулись внутрь, Марфа сидела с кружкой горячего чая, волосы растрёпаны, щёки розовые от ветра и адреналина. Никита на неё смотрел сначала сердито, потом с таким тёплым удивлением, что даже он сам не мог понять этого чувства: «Марфа, что ты творишь? Ты могла упасть!» – «А кто ещё? – ответила она, улыбаясь. – Если не я, то кто?»