Первое, что она осознала – это громкий, учащенный стук. Глухой, ритмичный грохот где-то прямо у ее уха. Это билось его сердце. Оно колотилось с бешеной скоростью, выстукивая барабанную дробь чистого адреналина и страха. Затем до нее дошло тепло его тела, странно уютное и надежное. И его рука, все еще вцепившаяся в ее волосы, не позволяя ей пошевелиться.
– Ты... ты в порядке? – его голос прозвучал прямо над ее головой, хриплый и сдавленный.
Она не сразу смогла ответить. Ее собственное сердце бешено колотилось в груди, дыхание перехватывало. Она кивнула, уткнувшись лицом в его грудь, и этот жест был скорее инстинктивным, чем осознанным.
И вот тогда до нее дошло. Положение, в котором они оказались. Она вся прижата к нему, его рука держит ее, как будто... как будто защищая. Жаркая волна стыда, неловкости и какого-то дикого, непонятного смятения поднялась откуда-то из глубины. Она резко, почти грубо, оттолкнулась от него, отскакивая на свое сиденье, как ошпаренная.
– Я... я все нормально, – выдохнула она, сглатывая комок в горле и отводя взгляд. Ее пальцы дрожали.
Адам не ответил. Он просто сидел, уставившись на руль, дышал глубоко и медленно, словно пытаясь прийти в себя. Потом он резко повернулся к ней. И выражение его лица заставило ее внутренне сжаться. Это не была насмешка. Не было и тени его обычного сарказма. Его глаза горели холодным, чистым гневом.
– Пристегнись, – прорычал он сквозь зубы. Его голос был низким и опасным.
Она, застигнутая врасплох такой интонацией, автоматически потянулась за ремнем. Щелчок прозвучал невероятно громко в напряженной тишине.
И тогда он взорвался.
– Ты вообще понимаешь, что могло случиться? – его слова обрушились на нее, резкие и тяжелые, как камни. – Ты хоть на секунду можешь включить тот свой безупречный, все просчитывающий мозг? Или он отключается, как только дело касается элементарных правил безопасности?
Ивелли открыла рот, чтобы парировать, но он не дал ей и слова вставить.
– Нет, ты послушай! – он ударил ладонью по рулю, и она вздрогнула. – Я не про то, что ты чуть не разбила свою драгоценную, ничем не замутненную голову! Хотя и про это тоже! Я про то, что мы оба могли сейчас оказаться в кювете с переломанными ребрами, а эта развалюха – на крыше! И все потому, что тебе, принцессе, вздумалось вздремнуть, как будто ты в своей королевской постели, а не в машине на ходу!
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она видела его злым, видела насмешливым, но такой, такой яростной, праведной злости она от него не ожидала никогда. Это было... ново.
– Я... я забыла, – попыталась она оправдаться, но ее голос звучал слабо и неуверенно.
– ЗАБЫЛА? – он почти кричал сейчас. – Забыла? Это все, что ты можешь сказать? «Извините, я забыла, что законы физики существуют!» Ты постоянно ноешь о моей безответственности, а сама... сама ведешь себя как последняя безмозглая...
Он не договорил, с силой выдохнул и провел рукой по лицу. Он был бледен, и его руки все еще слегка тряслись.
– Черт возьми, Ивелли, – произнес он уже тише, но с той же невероятной для него серьезностью. – Я чуть не...
Он снова замолчал, сжав губы. Он не стал договаривать «чуть не убил тебя». Но она это поняла.
И именно в этот момент до нее дошла вся странность ситуации. Во всей этой поездке именно она была тем, кто читал нотации. Она была голосом разума, контроля и ответственности. А он – воплощением хаоса. И вот теперь все перевернулось с ног на голову. Он отчитывал ее. За безрассудство. За глупость. И самое шокирующее было то, что он был абсолютно прав.
Она сидела, притихшая, и слушала. Она не перебивала, не огрызалась. Она просто смотрела на него, на этого разгневанного, чужого Адама, и чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Не от страха перед ним. А от осознания того, что его гнев был вызван не ее уколами в его самолюбие, а чем-то гораздо более глубоким. Страхом. За нее.
Он говорил еще несколько минут, его слова постепенно теряли свою резкость, сменяясь усталостью и опустошением. Наконец, он замолк, уставившись в темное лобовое стекло.
– Ладно, – тихо сказал он. – Все. Просто... не делай так больше.