Он помнил, как онемел. Как будто она вырвала из него самый главный нерв. Он не кричал. Он просто посмотрел на нее, на женщину, которая еще недавно целовала его и шептала о том, что он гений, и увидел чужого человека. Холодного, расчетливого и безжалостного.
Сигарета выскользнула из пальцев и упала на гравий, рассыпая искры. Адам не заметил. Он стоял, сжав кулаки, глотая холодный воздух, пытаясь загнать обратно эту черную, липкую массу воспоминаний. Она была права. В тот момент она говорила то, в чем он и сам в глубине души сомневался. И это было больнее всего.
И вот теперь, спустя два года, эта же женщина снова ворвалась в его жизнь. И смотрела на него с тем же самым отвращением. Ничего не изменилось. Он все тот же «бездарный неудачник», а она — «успешный архитектор». Дорога и вынужденная близость ничего не стерли. Они лишь на время прикрыли рану грязным бинтом.
Он услышал шаги. Мелкие, быстрые. Он знал, чьи это шаги, еще до того, как обернулся.
Его отбросило из прошлого в настоящее, оставив во рту горький привкус пепла — и от сигареты, и от воспоминаний. Внутри все было выжжено дотла. И когда он повернулся к Ивелли, на его лице не было ни улыбки, ни сарказма. Только усталая пустота и тень той старой, незаживающей боли, которую она когда-то ему нанесла.
Глава 12. Разговор
Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, казался Ивелли наглым осквернителем утреннего покоя. Он резал глаза, напоминая о том, что ночь, эта темная и милосердная ширма, скрывшая неловкость и нагое напряжение, закончилась. Воздух в номере все еще был густым и спертым, пропитанным ароматом старого ковра, дешевого освежителя и чего-то неуловимого, острого – остатками их ссоры, смешавшейся с парфюмом ее стыда.
Она сбросила одеяло, и холодный воздух коснулся ее кожи, заставив вздрогнуть. Ее собственная одежда, пахнущая дорогим кондиционером и Нью-Йорком, лежала в чемодане в машине. А здесь, на ней, была его футболка и… его куртка. Та самая, в которую она закуталась, спасаясь от унижения. Ивелли медленно, почти ритуально, натянула ее вновь. Грубая ткань, прошедшая через множество дорог и, вероятно, не одну богемную вечеринку, обняла ее. Она утонула в этом объеме, почувствовав себя нелепо маленькой и уязвимой. Куртка хранила его тепло и стойкий, знакомый до боли шлейф – табак, масляные краски и что-то неуловимо мужское, что было чисто его, Адама. Этот запах ударил в голову, вызвав калейдоскоп воспоминаний: его смех в их первой общей студии, запах скипидара на его руках, когда он обнимал ее после долгого дня работы.
Она вышла наружу, и мир встретил ее ослепительной, почти издевательской ясностью. Небо было высоким и жидким, цвета размытой акварельной голубизны. Воздух, холодный и чистый, обжигал легкие после удушающей атмосферы номера. Гравий на парковке хрустел под ее балетками, и каждый звук казался невыносимо громким в утренней тишине.
Ивелли направилась к «Бэтмобилю», этому неуклюжему, ржавому спасителю и главному источнику ее нынешних бедствий. Ее цель была проста – сумка, цивилизация, возвращение к самой себе в стерильной, выверенной одежде.
И вот тогда она увидела его.
Он стоял у старого пикапа, втиснутого между их «Бронко» и ржавым мусорным баком. Спиной к ней, сгорбившись, будто укрываясь от невидимого ветра. Силуэт его, обычно такой развязный и уверенный, сейчас казался сжатой пружиной, готовой сорваться с последней нитки. Правой рукой он поднес ко рту сигарету, и от затяжки тлеющий кончик вспыхнул ярко-алым, злым огоньком. Дым вырывался из его легких не ровной струйкой, а срывался клубками, яростными и беспорядочными, растворяясь в хрустальном утреннем воздухе. Он курил так, словно пытался отравиться, а не получить удовольствие.
Ивелли замерла, как завороженная. Ее собственное дыхание застряло где-то в горле. Этот образ – его напряженная спина, этот яростный, почти отчаянный ритуал курения – был куда более красноречивым, чем любая из его язвительных шуток. Это была не просто дурная привычка. Это была исповедь, написанная дымом на фоне безмятежного утра.
Она заставила себя сделать шаг, потом другой. Хруст гравия под ее подошвой прозвучал как выстрел. Адам обернулся резко, почти как пойманный на месте преступления. Его глаза, обычно подернутые дымкой насмешки, сейчас были прозрачными и голыми. В них читалась усталость, раздражение и что-то еще, что-то глубоко запрятанное, от чего у Ивелли похолодело внутри. Его взгляд скользнул по ней, с головы до ног, задержавшись на его же куртке, на ней, закутанной в его вещь. В его взгляде мелькнула тень чего-то первобытного, какого-то странного удовлетворения, смешанного с той же мукой, что была и у нее.