– Останови машину.
Его собственный голос прозвучал хрило и чужо. Он едва узнал его.
Когда они замерли на обочине, он выпрыгнул, как ошпаренный, и пошел. Не видел дороги. Не видел пейзажей. Шел, ведомый слепой яростью, унося ее подальше от нее, от той, что сидела в машине и снова, снова, снова превращала его в того самого жалкого мальчишку, который не соответствует ее уровню.
Он шел, пока в поле его зрения не возникло одинокое, корявое дерево, черным силуэтом застывшее на фоне выцветшего неба. Оно было идеальной мишенью.
Первый удар кулаком по шершавой коре был ответом на ее сегодняшние слова. Боль, острая и чистая, пронзила его костяшки, и это было почти приятно.
Второй удар – это был тот вечер, когда она назвала его бездарностью. Треснула кора.
Третий – это ее взгляд, полный презрения, когда он пытался объяснить, почему его искусство важно. Из его суставов брызнула кровь.
И тогда, сквозь красную пелену ярости, к нему прорвалось воспоминание. Светлое, как вспышка, и такое далекое, что ему показалось, что это случилось с другим человеком.
...Бар. Шумный, душный. Джейк, сияющий, обнимает за плечи хрупкую блондинку – Эмму. Адам скучает, рисуя что-то на салфетке.
– У меня для тебя есть сюрприз, – говорит Эмма, подмигивая ему. – Моя лучшая подруга. Умница, красавица, правда, с характером. Но ты же любишь сложности.
И вот она. Студентка-архитектор с гордо поднятой головой и тёмными кудрями, рассыпавшимися по плечам. В глазах – смесь любопытства и легкой насмешки. Он, пытаясь быть остроумным, сказал какую-то глупость про то, что архитекторы строят клетки, а художники – распахивают двери. Она подняла бровь.
– Интересная теория, – сказала она, и ее голос был как колокольчик. – Жаль, что бездоказательная.
Он не обиделся. Он влюбился. В этот взгляд, в эту дерзость, в эту невероятную уверенность. Он парировал, она отшучивалась. Это был танец, полный искр и обещаний...
Призрак той девушки, полной жизни и вызова, на мгновение затмил все. Он застыл, прижав окровавленный кулак к груди, и сквозь боль почувствовал острое, пронзительное сожаление.
И тут же, как по закону подлости, на него обрушилось другое воспоминание. Разум снова играл с ним. Ивелли была для него личным нейротоксичным ядом, заползала под кожу и выедала мозг маленькой чайной ложечкой.
...Их гостиная. Пахнет краской и яростью. Только что законченная картина, его гордость, его ребенок, лежит на полу. Посередине – огромный разрыв. Над ним стоит она, Ивелли, с лицом искаженным ненавистью, с куском холста в руках.
– Жалкий! – ее голос визжал, резал слух. – Жалкий неудачник! Ты думаешь, кому-то нужен твой выплеск никчемных эмоций? Ты умрешь в нищете! Ты всегда будешь один! ОДИН СО СВОИМИ ДУРАЦКИМИ КРАСКАМИ!
Она тыкала пальцем ему в грудь, каждый тычок – как ножом. И он... он не мог пошевелиться. Он смотрел на разорванную картину и на разорванную ими же любовь, и внутри у него все умирало...
Воздух с силой вырвался из его легких. Он перестал бить дерево. Просто стоял, опершись о него лбом, дыша тяжело и прерывисто. Ярость ушла, оставив после себя ледяную, бездонную пустоту и щемящую боль в окровавленных костяшках.
Он развернулся и пошел обратно. Шаги его были тяжелыми и решительными. Он не думал. Он действовал на остатках инстинкта.
«Бэтмобиль» все так же стоял на обочине. Он подошел к водительской двери, его тень упала на Ивелли, которая, похоже, была поглощена своим телефоном. Он не стучал. Он резко, с силой, дернул ручку на себя. Дверь с скрежетом открылась.
Ивелли вскрикнула от неожиданности, роняя телефон. Ее глаза, полные ужаса и вопроса, встретились с его горящим взглядом. Не говоря ни слова, он впился пальцами в ее предплечье и с силой, не оставляющей места для сопротивления, выдернул ее из салона.
Она вылетела, как тряпичная кукла, потеряв равновесие, и с размаху врезалась в него. Не объятие. Не падение. Это было жесткое, нелепое столкновение. Ее лбом – в его ключицу, ее грудью – в его грудь. Он даже не пошатнулся, приняв этот удар всем своим телом, ощутив дрожь, бегущую по ее рукам, и ее прерывистое, испуганное дыхание где-то у него под подбородком.
Он не отпускал ее. Он просто держал, чувствуя, как бьется ее сердце – часто-часто, как у пойманной птицы. А сам смотрел поверх ее головы в бесконечную даль пустынной дороги, не в силах вымолвить ни слова, потому что внутри него бушевала тишина, более страшная, чем любой крик.