Но прикосновения не последовало.
Вместо этого раздался его сдавленный, надтреснутый вздох. Резкий, полный внутренней борьбы.
Ивелли открыла глаза. Его рука замерла в сантиметре от её кожи, пальцы сжаты в кулак. В его глазах бушевала настоящая буря — желание, боль, страх и та самая проклятая ответственность, которую он на себя взвалил. Он смотрел на неё, словно видя призрак их будущего, полного новых ран.
— Нет, — прошептал он хрипло, больше себе, чем ей. — Не сейчас. Не так.
Он резко отпрянул, как от раскалённого железа. Он провёл рукой по лицу, смахивая воду и сбивая с толку назойливую мысль.
— Мы… нам нужно сохнуть, — произнёс он уже более собранно, но голос всё ещё выдавал напряжение. — Ты скорее всего замерзла, Ив.
Он говорил о ней, но это был он, кто дрожал от внутреннего усилия. Он протянул ей руку, но не для поцелуя, а чтобы помочь выбраться. Жест был грубоватым, чисто функциональным, но в нём сквозила всë та же забота.
Ивелли молча положила свою ладонь в его. Её пальцы были ледяными. Он легко вытянул её на берег. Они стояли, капая на сухую, потрескавшуюся землю, и не смотрели друг на друга. Стыд, разочарование и странное облегчение витали в воздухе между ними.
— Вот, — Адам сгрёб с земли его же мокрую футболку, валявшуюся на берегу, и протянул ей. — Вытрись. Я… я разожгу костёр.
Он отвернулся и занялся поиском сухих веток, с головой уйдя в это простое, мужское дело, дающее передышку от сложных эмоций. Ивелли машинально вытерла лицо и руки грубой тканью. Пахло им, водой и дымом. Она села на прогретый солнцем склон, подставила лицо светилу и закрыла глаза. Солнце приятно обжигало кожу, прогоняя озноб. Она слышала, как Адам возится с зажигалкой, как затрещали первые сухие травинки.
Через несколько минут у них уже горел небольшой, но уютный костёр. Адам уселся по другую сторону от него, на почтительном расстоянии. Они молчали, грелись, слушали треск поленьев и наблюдали, как от их одежды поднимается лёгкий пар. Напряжение медленно, по капле, уходило, уступая место мирной, усталой истоме.
— Знаешь, — нарушил тишину Адам, глядя на огонь. — Ты сейчас, вся мокрая и с синими губами, выглядишь как то самое чудище, что-то типо сирены, которое я в детстве представлял, читая сказки.
Ивелли приоткрыла один глаз.
— А ты как тот самый тролль, который живёт под мостом и пугает путников, — парировала она беззлобно. — Только тролли, как правило, хоть что-то ценное охраняют. А ты что охраняешь? Свою священную территорию для утреннего флирта с официантками?
Она сказала это скорее по привычке, без прежнего яда. Но Адам поднял на неё взгляд, и в его глазах вспыхнули знакомые озорные искорки.
— Охраняю? — он фыркнул. — Дорогая, я не охраняю, а приумножаю. Я, можно сказать, эколог душевного состояния местного женского населения. Поднимаю настроение. А что делаешь ты? Пугаешь бедных страусов до потери яиц?
— Я не пугала! Я провела ювелирную операцию по изъятию! — она попыталась сохранить серьёзность, но губы сами собой потянулись в улыбку.
— Ага, «изъятию», — он покачал головой, делая вид, что закуривает невидимую сигару. — Слышишь, сынок, это не кража, это — «изъятие». Запомни. Это скажет тебе любой уважающий себя архитектор-расхититель страусиных гнёзд.
— А ты лучше помолчи, художник-соблазнитель провинциальных забегаловок! — рассмеялась она, и это был лёгкий, звонкий смех, который она не слышала от себя давно.
— О, это уже оскорбление моей профессиональной репутации! — с пафосом воскликнул Адам, вставая. — За это положено наказание!
— И какое же? — подняла она на него хитрый взгляд, всё ещё сидя на траве.
— Самое суровое! — он сделал грозное лицо. — Щекотка до полного признания вины!
Он сделал вид, что бросается к ней. Ивелли вскрикнула и откатилась в сторону.
— Не смей! Адам!
Но он уже наступал, его пальцы были изогнуты в виде когтистых лап монстра. Она вскочила на ноги и бросилась прочь от костра, к рощице за полянкой. Её мокрые джинсы тяжело шлёпали по ногам.
— Стой! Преступник должен понести наказание! — рычал он, пускаясь в погоню.
Это были весёлые, азартные догонялки. Она петляла между деревьями, её смех смешивался с его притворно-грозными возгласами. Солнечные зайчики прыгали по её спине, ветки цеплялись за мокрые волосы. Она чувствовала себя ребёнком — беззаботным, живым и по-глупому счастливым.