Адам завёл двигатель, и привычный рёв мотора показался ей почти уютным. Он выехал на шоссе, и несколько минут они ехали в тишине, но на этот раз она не была неловкой. Она была наполненной. Наполненной шелестом шин, гулом мотора и тысячью невысказанных слов, которые висели в воздухе.
Первым заговорил Адам.
—Знаешь, о чём я только что подумал? — спросил он, глядя на дорогу.
—О том, что страусиное яйцо, наверное, уже начало протухать? — предположила она, закрывая глаза.
—Хуже. Я подумал о том старом споре. Помнишь? В Париже. Ты доказывала, что та поездка была провалом, потому что мы всё время ссорились из-за карт. А я говорил, что это был лучший отпуск, потому что мы нашли тот самый сырный погребок, в который больше никогда не смогли бы попасть, если бы не заблудились.
Ивелли улыбнулась, глядя в окно на мелькающие поля.
—Мы тогда три часа плутали по Монмартру, а ты всё твердил, что чувствуешь дорогу «костями художника».
—И в итоге привёл нас к лучшему виду на город! — парировал он. — И к тому винограду, который ты потом пыталась посадить на балконе.
— Он бы вырос, если бы ты его не поливал разбавленным вином!
—Он требовал аутентичного ухода! Это же французский виноград!
Они рассмеялись. И этот смех был другим. Лёгким, без намёка на старые обиды. Это был смех двух людей, которые вспоминали общее прошлое не как поле битвы, а как сокровище.
— А помнишь, — начала она, чувствуя, как внутри что-то теплеет, — того уличного музыканта с аккордеоном, который играл только одну песню? И мы простояли там, пока он не сыграл её пять раз подряд, потому что ты хотел записать мелодию?
— Да! — лицо Адама озарила улыбка. — А потом я пытался её воспроизвести на том старом разбитом пианино в нашей студии. Соседи стучали по батареям.
— Они не стучали, они объявили нам войну, — поправила она его. — А ты написал на эту мелодию те дурацкие стихи про блинчики.
— Это была ода блинчикам! И они были гениальны! Ты сама смеялась до слёз.
— Я смеялась над твоей рифмой «блинчик-одиночка».
Диалог лился легко и непринуждённо, как будто эти два года молчания и боли не существовало. Они вспоминали смешные моменты, абсурдные ситуации, маленькие победы. Они не говорили о разрыве и предательстве. Они говорили о том хорошем, что было. И в этом был свой, особый вид исцеления.
— Ладно, — сказал Адам, когда их смех наконец утих. — Решено. Сегодня мы находим не просто мотель. Мы находим отель. Такой, чтобы в нём было горячая вода, которая не кончается через пять минут, и чтобы на ковре не было следов неизвестных происшествий.
— Ты уверен, что мы потянем такие амбиции? — пошутила она, и в этот раз в её голосе не было ни капли яда, только лёгкая, почти ласковая насмешка.
— Для такой попутчицы, которая чуть не стала обедом для собак и героиней уголовной хроники из-за страусиного яйца? — он посмотрел на неё, и в его глазах играли искорки. — Потянем. Придётся, конечно, продать почку. Но, думаю, оно того стоит.
Он увеличил скорость, и «Бэтмобиль», словно почувствовав изменение курса, увереннее заурчал, унося их прочь от пыльных обочин и дешёвых мотелей — к обещанию горячей воды, чистых простыней и той хрупкой, новой реальности, что начала рождаться между ними в уютном, ставшем почти домашним, салоне их старого Ford.
Глава 35. Ревнивая жена
Отель «Серебряный лев» оказался именно тем оазисом, который они искали. Не огромный безликий сетевой гигант, а уютное трехэтажное здание из красного кирпича, утопающее в зелени, на тихой улочке маленького, пропахшего жасмином и свежескошенной травой городка.
Когда они вошли в холл, Ивелли невольно задержала дыхание. Здесь пахло старым деревом, половым воском и дорогим кофе. Высокие потолки, темный дубовый паркет, потертый, но благородный персидский ковер и камин в углу, в котором, несмотря на лето, были аккуратно сложены поленья — всё дышало историей и уютом. Это была полная противоположность их первому ночлегу.
— Подожди здесь, — сказал Адам, его голос прозвучал мягко, но в нем слышалась команда. Он кивком указал на глубокое кожаное кресло у камина. — Я всё оформлю.
Ивелли кивнула и опустилась в кресло, с наслаждением ощущая под собой мягкую кожу. Она сбросила с плеч его куртку, все еще пахнущую дымом костра, и закрыла глаза, позволяя тишине и прохладе холла окутать себя. Именно в этот момент её слух уловил приглушенный, но оживленный шепот.