Ей нужно было поговорить. Срочно. С кем-то, кто знал их обоих. Кто был соучастником этого кошмара.
С трясущимися руками она нашла в сумочке телефон и с трудом отыскала номер Эммы. Та ответила почти мгновенно, её голос был бодрым, но настороженным.
— Ив? Что случилось? Ты в порядке?
— Нет! — выдохнула Ивелли, и слова полились из неё пулемётной очередью, сбивчивые и панические. — Эм, он… Адам… он только что сказал… Сказал, что все эти два года он не был ни с кем, не флиртовал, отказывал поклонницам в фото… и всё это… всё это из-за меня! Понимаешь? ИЗ-ЗА МЕНЯ!
Она почти кричала, задыхаясь. Эмма на том конце помолчала, давая ей успокоиться.
— Спокойно, дыши, — мягко сказала она. — Расскажи мне всё с начала. Что произошло?
Ивелли, с трудом переводя дух, обрушила на подругу весь водоворот событий последних дней. Про их яростные ссоры, про неловкое перемирие, про кражу яйца, про купание в пруду и тот напряжённый момент под дубом. И про сегодняшний вечер — про девушек-фанаток, про легенду о «ревнивой жене» и про его тихое, сокрушительное признание.
— И что я теперь должна делать? — голос её дрожал. — Он смотрел на меня так, будто я… будто я вырвала у него сердце и принесла ему же в руках! А ведь так и было! Я так и сделала! Но я не думала… не думала, что для него это будет значить так много!
— Ив, — тихо позвала её Эмма. — А что ты чувствуешь? Прямо сейчас. Отбрось всю эту шелуху — гордость, злость, чувство вины. Что у тебя внутри, когда ты думаешь о нём? О том Адаме, который до сих пор, спустя два года, не может выбросить тебя из головы?
Ивелли замерла. Она откинула голову на дверь и закрыла глаза, прислушиваясь к хаосу внутри.
— Я… не знаю, — прошептала она честно. — Я злюсь на него. За то, что он такой упрямый, за его сарказм, за то, что он заставляет меня чувствовать себя виноватой. Но когда он смотрит на меня так, как смотрел сегодня… когда он просто молча держит меня за руку… мне хочется… — её голос сорвался, — мне хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. И это пугает меня больше, чем всё остальное.
— Потому что это настоящее, — сказала Эмма. — Потому что это единственный человек, который видел тебя настоящую — без всех этих костюмов и защитных стен. И который, несмотря ни на что, продолжает видеть.
— Но это же больно, Эм! — воскликнула Ивелли. — Так больно!
— Любовь не всегда бывает удобной, золотце, — горько выдохнула Эмма. — Иногда она похожа на операцию без анестезии. Но она лечит. Прошу тебя, Ив. Не будь с ним так строга. Не заставляй его снова надевать эту маску безразличия. Ты только что увидела, что под ней. Он до сих пор тот парень, который будил тебя с какао перед экзаменами. Просто он очень, очень сильно поранился.
В этот момент в коридоре послышались лёгкие шаги. Адам, выйдя из своего номера, замер у её двери. Он собирался пройти мимо, но его имя, произнесённое за дверью дрожащим голосом Ивелли, заставило его остановиться. Это было подло, низко — подслушивать. Но он не мог заставить себя уйти.
И он услышал. Услышал тихий, надломленный голос Ивелли, отвечающий на вопрос Эммы:
— …мне хочется, чтобы это никогда не заканчивалось.
И затем слова Эммы: «Прошу тебя, Ив. Не будь с ним так строга. Он до сих пор тот парень, который будил тебя с какао перед экзаменами. Просто он очень, очень сильно поранился».
Сердце Адама сжалось в груди. Он прислонился лбом к прохладной стене, закрыв глаза. Он слышал не только слова. Он слышал боль в голосе Ивелли. И нежность в голосе Эммы. И в этом была какая-то странная, горькая надежда.
Он не стал слушать дальше. Оттолкнувшись от стены, он так же тихо, как и пришёл, вернулся в свой номер. Дверь закрылась за ним беззвучно. Он стоял посреди комнаты, и впервые за долгое время на его губах появилась не ухмылка, не маска сарказма, а лёгкий, почти неуловимый след чего-то, что можно было бы назвать миром.
Она боялась. Но она чувствовала то же самое. И, возможно, этого на данный момент было достаточно.
Глава 39. Рисунок
Адам чувствовал себя как после бури — измотанным, но с прояснившимся небом внутри. Слова Ивелли, случайно подслушанные у двери, жгли его изнутри сладким, тревожным огнём. «Мне хочется, чтобы это никогда не заканчивалось».
Ему нужно было действие. Не думать, не анализировать, не перемалывать в сотый раз её взгляд, полный потрясения. Он порывисто подошёл к своему рюкзаку, расстегнул боковой карман и вытащил оттуда потрёпанный, заляпанный краской скетчбук и угольный карандаш. Блокнот был его дневником, его исповедью, его способом остановить время.