Она не ответила на шутку. Она снова посмотрела на рисунок под дубом.
—Ты помнишь всё до мельчайших деталей, — прошептала она скорее себе, чем ему.
— Я художник, Ив, — он тихо вздохнул. — Я помню свет. Свет, который падал на тебя тогда, в студии. И свет, который был в твоих глазах, когда ты смеялась над той лягушкой. И… и тот свет, что погас в них, когда я сказал тебе те слова сегодня.
Она закрыла глаза, как будто его слова причиняли ей физическую боль. Потом медленно, почти нерешительно, протянула руку и коснулась страницы с тем самым рисунком — где он утешал её после собак.
— Я была так напугана, — призналась она шёпотом. — И не только из-за собак.
— Я знаю, — так же тихо ответил он.
Она стояла рядом, и расстояние между ними было всего в пару дюймов, но оно ощущалось как пропасть и в то же время как что-то бесконечно малое, что можно преодолеть одним дыханием.
— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — вдруг выдохнула она, повторяя слова, сказанные Эмме, но теперь глядя прямо на него.
Сердце Адама пропустило удар. Он поднялся со стула, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Он не стал тянуться к ней, не стал пытаться её обнять. Он просто смотрел в её глаза, ища в них подтверждение.
— Тогда, может, не будем это заканчивать? — предложил он, и его голос звучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Не поездку. А… это. Что бы это ни было.
Ивелли медленно кивнула. Слёзы, которые она так яростно сдерживала, наконец вырвались наружу и медленно потекли по её щекам. Но это были не слёзы боли или отчаяния. Это были слёзы облегчения. Капитуляции. Возвращения домой.
Она не стала их вытирать. Она просто стояла перед ним — беззащитная, настоящая, смотрящая на него так, как не смотрела два долгих года. И в этом взгляде было всё, что он когда-либо хотел видеть.
Глава 40. Прости
Его слова повисли в воздухе между ними — тихое, уязвимое предложение. «Не будем это заканчивать. Что бы это ни было».
Ивелли смотрела на него, и все стены, все укрепления, все тщательно выстроенные бастионы её гордости и самозащиты рухнули разом, сокрушённые этой простой, страшной правдой, что жила в его рисунках и звучала в его голосе. Она видела его — стоящего перед ней без всякой брони, с углём на пальцах и надеждой в глазах, и больше не могла держаться.
Это не было медленным, осознанным движением. Это был порыв, инстинктивный и яростный, как утопающий, который из последних сил хватается за соломинку и вдруг понимает, что это — прочный, надёжный якорь.
Она бросилась к нему. Резко, стремительно, сбивая его с ног силой своего отчаяния. Её руки обвили его шею с такой жаждой, что у него на мгновение перехватило дыхание. Она впилась в него всем телом, прижимаясь к его груди, к его плечу, к его шее, словно пытаясь вжаться в него, стать частью его, спрятаться в нём от всей боли, которую она сама же и причинила.
Адам отшатнулся от неожиданности, его руки инстинктивно взметнулись в стороны. Он замер, совершенно растерянный, не в силах осознать, что происходит. Он ожидал всего чего угодно — новых упрёков, ледяного молчания, сарказма, но не этого стремительного, безоговорочного штурма.
И тогда он почувствовал, как её тело сотрясают мощные, беззвучные спазмы. Она не рыдала громко. Она плакала так, как плачут от глубочайшего, копившегося годами горя — беззвучно, сдавленно, её слёзы текли по его шее горячими, солёными ручьями, впитываясь в ткань его футболки.
— Прости, — выдохнула она, и её голос был искажён рыданиями, едва различимым. — Прости, прости, прости…
Она повторяла это слово снова и снова, как заклинание, вцепляясь пальцами в его спину, не давая ему отстраниться ни на миллиметр.
— Я так виновата… Я была так слепа… так глупа…
Адам медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть хрупкое видение, опустил свои руки и обнял её. Сначала неуверенно, потом крепче, чувствуя, как каждое её слово прожигает его насквозь.
— Я не знала… не думала, что это так… что ты… — она захлёбывалась слезами, её слова тонули в рыданиях. — Мне так не хватало тебя, Адам… Все эти два года… эта пустота… Я пыталась её заполнить работой, этим дурацким Марком, успехом… но ничего не помогало… Ничего!
Она говорила, и её слова были облегчением и признанием одновременно. Она выкладывала перед ним свою душу, такую же израненную и одинокую, как и его.
— Я ненавидела себя за то, что скучаю по тебе! — прошептала она ему в грудь. — Ненавидела! А сейчас… сейчас я просто не могу дышать без тебя. Это так больно и так… так правильно.