Адам закрыл глаза, прижимая её к себе. Её волосы пахли шампунем из отеля и чем-то неуловимо своим, знакомым до слёз. Он чувствовал её дрожь, её горячие слёзы на своей коже, и та ледяная глыба, что сковала его сердце два года назад, наконец дала трещину.
— Тихо, — прошептал он, его голос прозвучал глухо и срывающе. Он гладил её по спине, по волосам, беспомощно пытаясь успокоить эту бурю. — Тихо, солнце. Всё уже позади.
— Нет! — она отчаянно потрясла головой, прижимаясь к нему ещё сильнее. — Ничего не позади! Я сломала нас… я сломала тебя…
— Ты ничего не сломала, — он сказал твёрже. — Мы просто… заблудились. Но, кажется, начинаем находить дорогу.
Она всхлипнула и наконец подняла на него заплаканное, распухшее лицо. Её глаза были огромными, полными боли, раскаяния и чего-то ещё, чего он не видел в них очень давно — безусловной, детской надежды.
— Ты простишь меня? — прошептала она, и в этом вопросе был слышен страх всей её жизни.
Адам смотрел на неё — на эту сильную, надменную, невыносимую женщину, которая сейчас была разбита и беззащитна в его объятиях, словно ребёнок. И он понял, что никакого прощения не нужно. Потому что ненавидеть её было так же невозможно, как перестать дышать.
Он не ответил словами. Он просто наклонился и очень нежно, почти благоговейно, прикоснулся губами к её мокрым от слёз векам. Потом ко лбу. Это был не поцелуй страсти. Прощение, данное без слов.
Ивелли закрыла глаза. Она снова прижалась к нему, но теперь уже не в отчаянном захвате, а в поиске утешения, тепла, дома.
Они стояли так посреди номера, в луже света от настольной лампы, среди разбросанных рисунков, запечатлевших их боль и их исцеление. Двое бывших врагов, нашедших друг в друге не поле боя, а единственное убежище от бури, которую сами же и создали. И в этом объятии, в этих тихих слезах, начиналось что-то новое. Что-то хрупкое, но настоящее. Начиналось прощение.
Глава 41. Уют
Тишина, наступившая после бури её слёз, была не пустой, а наполненной. Она была тёплой, густой и сладкой, как свежий мёд. Адам всё ещё держал её, чувствуя, как судорожные вздрагивания в её теле постепенно стихают, сменяясь ровным, глубоким дыханием. Он не отпускал, боясь, что этот хрупкий миг рассыплется, как только он разомкнёт объятия.
«Она здесь, — пронеслось в его голове, ясно и ослепительно. — Она в моих руках. Дышит. И это всё, что имеет значение».
Он медленно, не прекращая её держать, повёл её к небольшому дивану у стены. Они опустились на него, и он снова притянул её к себе, устроив её спиной к своей груди, так чтобы её голова лежала у него на плече. Его руки обвили её талию, прижимая к себе. Он чувствовал каждый её позвонок, каждый вздох. Это было совершенство. Простота этого момента была прекрасней любой картины, которую он когда-либо создавал.
— Никуда не уходи, — тихо прошептал он ей в волосы, и это была уже не просьба, а констатация факта.
— Я никуда не собираюсь, — её голос прозвучал у него над ухом устало, но твёрдо. Она положила свою руку поверх его, сцепив их пальцы.
Они сидели так несколько минут, просто дыша в унисон, слушая, как за окном постукивает по стеклу ночной ветер. Напряжение последних дней, недель, лет — медленно растворялось, уступая место непривычному, почти забытому чувству — безопасности.
— Я скучала по этому, — тихо сказала Ивелли, нарушая тишину. Она не уточняла по чему «по этому». По его объятиям. По тишине между ними, которая не была враждебной. По чувству, что мир на своём месте.
— По чему? — всё же спросил он, желая услышать это вслух.
— По тому, как ты выглядишь, когда творишь, — она повернула голову, чтобы взглянуть на скетчбук, всё ещё лежащий на столе под тусклым светом лампы. — Ты весь уходишь в это. У тебя на лбу появляется вертикальная морщинка, а кончик языка… ты всё ещё высовываешь кончик языка, когда сосредоточен.
Адам рассмеялся, низко и грудного. Он и не подозревал, что она это помнит.
—А я скучал по тому, как ты смеёшься. По-настоящему. Не из вежливости, а так, чтобы глаза исчезали в щёлочки.
Она улыбнулась, прижимаясь затылком к его груди.
—Покажи мне ещё, — попросила она, кивая в сторону блокнота.
Он нехотя отпустил её, чтобы дотянуться до стола, и снова устроил её рядом, положив раскрытый скетчбук им на колени. Под мягким, тёплым светом лампы рисунки выглядели иначе — не как яростные всплески эмоций, а как страницы их обшей, пусть и трудной, истории.
Они листали страницы. Она комментировала их, и её комментарии были уже не колкими, а полными того самого удивления, что он видел в её глазах ранее.