—Боже, я действительно была похожа на разъярённую фурию у гаража, — покачала она головой, глядя на тот набросок.
—Самая прекрасная фурия из всех, что я видел, — парировал он, целуя её в висок.
Она ткнула пальцем в зарисовку с краденным яйцом.
—А здесь ты похож на самого довольного вора в законе.
—Я и был им! Это же наше общее преступление, партнёр.
Они смеялись, вспоминая абсурдные моменты их путешествия. Они говорили. Говорили о мелочах, о воспоминаниях, о том, что было после их расставания, но уже без боли, а с лёгкой, светлой грустью, как о чём-то далёком и чужом. Они навёрстывали два года молчания, и каждый обменённый смех, каждое признание было кирпичиком, из которого они заново строили мост между собой.
Адам слушал её голос, чувствовал тепло её тела и понимал, что это счастье — самое простое и самое сложное, что он когда-либо знал. Оно было в её дыхании на его шее, в доверчивой тяжести её тела в его объятиях, в тихом скрежете угля по бумаге, которое теперь было общим звуком их мира.
И вот, в разгар её тихого рассказа о том, как она пыталась заставить себя выбросить его старую толстовку, он почувствовал, как её речь замедляется, слова становятся более протяжными, а дыхание — более ровным и глубоким. Её голова стала тяжелее на его плече. Она засыпала. Прямо в его объятиях, с полуоткрытым скетчбуком на коленях, под тихий гул ночи за окном.
Он смотрел на неё — на её длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на расслабленные, приоткрытые губы. В её лице не осталось и следа от напряжённости, высокомерия или боли. Только безмятежность и абсолютное доверие.
Ему не хотелось двигаться. Хотелось остаться так навсегда. Но он видел, как она измотана — эмоционально и физически.
Он наклонился и очень нежно, почти неуловимо, прикоснулся губами к её макушке. Её волосы пахли орехом и спокойствием.
— Ив, — тихо позвал он.
Она что-то пробормотала во сне, прижимаясь к нему.
— Пойдём, солнце, тебе нужно спать, — его голос был ласковым, но настойчивым. — В своей кровати. Тебе нужны силы.
Она медленно открыла глаза, в них плавала усталая дымка.
—Я не хочу уходить, — прошептала она, и в её голосе снова послышались нотки той детской незащищённости.
— Я знаю, — он с нежностью провёл рукой по её щеке. — И ты никуда не уходишь. Мы просто откладываем продолжение. Завтра… завтра мы всё решим. Всё обсудим. Обещаю.
Он помог ей подняться с дивана. Она стояла перед ним, сонная и умиротворённая, и он снова притянул её к себе в лёгкое, короткое объятие.
— Спокойной ночи, Ивелли, — сказал он, глядя ей в глаза. — Спи хорошо.
— Спокойной ночи, Адам, — она улыбнулась ему той самой, настоящей улыбкой, от которой щемило сердце. — И… спасибо. За рисунки. И за… всё.
Она повернулась и вышла из номера, оставив дверь приоткрытой. Адам стоял посреди комнаты, и тишина снова обволакивала его, но теперь она была наполнена не болью, а тихим, светлым предвкушением завтрашнего дня. Он посмотрел на свои руки, всё ещё чувствуя на них её тепло, и улыбнулся. Впервые за долгие-долгие два года будущее не пугало его, а манило, как чистый лист бумаги, готовый принять новые, счастливые штрихи.
Глава 42. Сомнения
Адам стоял посреди комнаты, и по его телу разливалось странное, почти непривычное ощущение — лёгкая дрожь не от нервного напряжения, а от переполнявшей его чего-то, что он боялся назвать надеждой. Ему нужно было поделиться этим. Не прокручивать в голове, а выплеснуть наружу, как он выплескивал уголь на бумагу.
Он снова взял телефон. На этот раз его пальцы не дрожали. Он набрал Джейка. Тот ответил почти сразу, голос его был уже без намёка на сон.
— Ну что, генерал? Как результаты разведки? — послышались из трубки его весёлые, но настороженные нотки. Почти сразу же на заднем фоне раздался и встревоженный голос Эммы: «Дай мне трубку! Что случилось?»
Смех, лёгкий и счастливый, вырвался из груди Адама. Он не мог его сдержать.
—Включите громкую связь, — сказал он, опускаясь на диван, который всё ещё хранил тепло Ивелли.
Послышался щелчок.
—Всё в порядке? — тут же выпалила Эмма.
— Не знаю, — честно ответил Адам, и снова рассмеялся, проводя рукой по лицу. — То есть, в порядке. Больше, чем в порядке. Но я… я не понимаю, что делать дальше.
И он рассказал им. Всё. Про её слёзы, про её отчаянные объятия, про признание в том, как она скучала. Про тихие разговоры на диване, про просмотр скетчбука под светом лампы, про то, как она заснула у него на груди, доверчивая и беззащитная, как ребёнок. Он говорил, и в его голосе звучало всё то же изумление, что он чувствовал сам.