Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь каплями воды, падающими с деревьев. Ивелли застыла в шоковом параличе, ее горящее от стыда лицо уткнулось в его джинсы. Она почувствовала, как под ее щекой мышцы его бедра напряглись от неожиданности.
— У-у-упс... — выдавила она приглушенно, пытаясь оттолкнуться и встать.
Но ее руки скользнули по мокрой ткани его штанов, ноги снова поехали, и она, с жалким всхлипом, совершила повторное, еще более смущающее «ныряние» в ту же точку.
Над ней раздался сдавленный, удивленный смех.
— Э-э-э, Ив... — голос Адама прозвучал на октаву выше обычного. — Я, конечно, не против такого стремительного возобновления... э-э-э... близости. Но, может, не тут и не сейчас? Или ты решила, что инструкция к палатке — это новый вид брачных игр?
— Замолчи! — взвыла она, наконец оттолкнувшись. Ее лицо пылало таким огнем, что, казалось, высушит всю влагу в радиусе пяти метров. — Я... я просто подскользнулась!
Адам, все еще хихикая, но с лицом, полным искренней попытки сдержаться, протянул ей руку. На этот раз твердо и уверенно, помогая ей подняться на ноги.
— Понимаю, понимаю. Просто... впечатляющая целеустремленность.
Как только она оказалась на ногах, ее смущение мгновенно преобразовалось в ярость. Она изо всех сил шлепнула его по груди, на этот раз намеренно и точно.
— Ай! — он сделал шаг назад, потирая грудь, но смех так и не покидал его глаз. — Ладно, ладно! Заслужил! Считай, что мы в расчете. Ты атаковала, я съел контратаку. Ничья.
Она стояла перед ним с растрепанными волосами и пунцовыми щеками, и вдруг сама не выдержала и рассмеялась. Это был тот самый смех, нервный и очищающий, когда стыд и неловкость превращаются в абсурд.
— Ты... ты ужасный! — сказала она, смеясь и вытирая грязную руку о свои джинсы.
—Зато ты — самый опасный архитектор, которого я знаю, — парировал он, все еще потирая грудь. — Атакуешь ниже пояса. Буквально. Ладно, иди отряхнись. А эту садомитскую инструкцию я одолею сам. Без твоей... помощи.
Он снова принялся за палатку, и через десять минут она уже гордо стояла на площадке, пока Ивелли, все еще слегка алая от смущения, пыталась стряхнуть грязь с одежды.
Глава 51. Вина
Сумерки спустились быстро, натягивая на сосны фиолетово-синий полог. Воздух стремительно холодал, и дымок от соседских костров витал в воздухе, обещая тепло и уют.
— Без костра никак, — заключил Адам, сгребая в кучу сухие ветки, которые они насобирали до темноты. Процесс был молчаливым и слаженным. Он складывал поленья в правильную пирамиду, а Ивелли подавала ему более мелкие хворостины для растопки. Их пальцы иногда касались в полумраке, и это уже не было случайностью — это был тихий, осознанный контакт.
— Спички? — спросила она.
—У художника всегда есть огонь, особенно в груди, — с важным видом заявил он, доставая из кармана зажигалку. Он щелкнул ею, и маленький огонек осветил его сосредоточенное лицо. Он поднес пламя к сухой хвое, та затрещала, выбросила язычок, который начал с жадностью лизать веточки, а потом и поленья. Через несколько минут в центре их лагеря уже плясал настоящий, живой костер, отбрасывая на палатку и их лица длинные, танцующие тени.
Они сели на принесенное бревно, плечом к плечу, глядя на пламя. Тепло било в лицо, согревало промозглые после дождя руки. Тишина была густой, сладкой и немного тревожной, как перед признанием.
Адам тяжело, по-мужски выдохнул, словно сбрасывая с себя невидимый груз. Он не смотрел на нее, уставившись в огонь.
— Знаешь, — начал он тихо, и его голос прозвучал хрипловато от вечерней усталости. — Я весь день на это решался.
Он повернулся к ней, его лицо в оранжевых отсветах пламени было серьезным и уязвимым. И прежде чем она что-то успела сказать, он просто обнял ее. Не страстно, не требуя, а крепко, по-дружески, притянув к себе так, что ее бок уперся в его грудь, а голова оказалась у него на плече. Он снова выдохнул, на этот раз с облегчением.
— Весь день хотел это сделать, — прошептал он ей в волосы. — Просто обнять. Без повода. Без ссоры. Просто потому, что ты рядом.
Ивелли замерла на секунду, ее тело сначала протестовало против внезапной близости, но потом сдалось, растворилось в этом тепле. Она устроилась удобнее, ее рука сама собой обвила его спину, ладонь легла на лопатку. Она чувствовала под пальцами твердые мышцы и биение его сердца — ровное и гулкое.
И вот, глядя на переплетающиеся языки пламени, к ней вернулась утренняя мысль, та самая, что грызла ее изнутри. О его терпении. О ее жестокости.