— Адам, — тихо начала она, ее голос был глухим от того, что девушка уткнулась лицом в его толстовку. — Мне нужно кое-что сказать.
Он не ответил, только чуть крепче сжал ее в объятиях, давая понять, что слушает.
— Я... я была ужасной стервой. Все эти дни. С самой первой минуты около гаража. — Слова давались с трудом, они рвались наружу, обжигая горло. — Я орала на тебя. Язвила. Пыталась тебя уколоть на каждом шагу. А ты... ты чинил машину, кормил меня, защищал от тех... идиотов. Терпел мои истерики. И сегодня... сегодня я все это вспоминала, и мне так стыдно.
Она замолчала, собираясь с духом, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы. Она не пыталась их скрыть.
— Я была несправедлива. Груба. Эгоистична. Я видела в тебе только того, кто когда-то причинил мне боль, и не хотела замечать человека, которым ты стал. И который... который все это время был добрее ко мне, чем я того заслуживала.
Последние слова она прошептала почти неслышно.
Адам молчал еще несколько секунд, просто гладя ее по спине большой, теплой ладонью.
— Ив, — наконец сказал он, и его голос был удивительно мягким. — Мы оба не ангелы. Я тоже не подарок. Сарказм, колкости... я тебе платил той же монетой. Мы просто... очень сильно друг друга ранили. И когда рана свежа, любое прикосновение к ней — больно. Даже если это прикосновение — помощь.
— Но это не оправдание, — прошептала она.
—Нет, — согласился он. — Не оправдание. Но это объяснение. И знаешь что? — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, и его пальцы нежно стерли слезу с ее щеки. — Тот факт, что ты это говоришь... что ты это видишь и чувствуешь... для меня это дороже тысячи идеальных извинений.
Он снова притянул ее к себе, и она прижалась к нему, на этот пор уже без тени сомнения. Они сидели так, обнявшись, у своего костра, под бесчисленными звездами, что начали проступать сквозь разорванные облака.
Глава 52. Любила?
Огонь продолжал потрескивать, отбрасывая на их лица трепетные тени. Слова Ивелли о несправедливости повисли в воздухе, и казалось, наступило прощение. Но самая глубокая заноза сидела в Адаме гораздо дольше.
Он молчал так долго, что Ивелли уже подумала, что он уснул. Но он просто смотрел в огонь, его лицо стало сосредоточенным и строгим.
— Знаешь, что было самым больным? — его голос прозвучал тихо, но так, что его было слышно даже сквозь треск поленьев. — Не твои упреки в неудачничестве. Не разорванная картина. Даже не сам факт, что ты ушла.
Он наконец повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту самую, сырую, незаживающую боль, которую нанесла тогда.
— Были твои слова. Что ты никогда меня не любила. — Он произнес это без злости, с каким-то опустошенным удивлением, как будто до сих пор не мог в это поверить. — Это перечеркивало всё. Каждый смех, каждую ночь, каждую кружку какао... ты одним махом объявила всё это фальшивкой. Игрушкой для глупой девочки, в которую она наигралась.
Ивелли замерла, чувствуя, как снова накатывает тот самый, леденящий стыд. Она помнила эти слова. Они вырвались в самой ярости, но от этого не становились менее жестокими.
— А потом... — он горько усмехнулся, — потом ты так быстро нашла себе этого... И для меня это стало лишь подтверждением. Что наша любовь для тебя и правда была просто ошибкой. Недоразумением. И я... я был просто этапом. Неудачным опытом, который нужно было пройти, прежде чем найти что-то настоящее. Настоящее — это как раз про ипотеки и планы, да?
Он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был безоружным, лишенным всякой защиты.
— Так скажи мне честно, Ивелли. Ты... любила ли ты меня когда-нибудь? Хотя бы чуть-чуть?Или это все было... просто удобно?
Сердце Ивелли сжалось так, что стало трудно дышать. Она видела, какую цену он заплатил за эту веру в свою ненужность. Все его отчуждение, его сарказм, его нежелание пускать кого-либо в свое сердце — все это росло из этой одной, отравленной фразы.
Она медленно выпрямилась в его объятиях, чтобы видеть лицо. Ее руки дрожали, но она взяла его ладонь в свои и крепко сжала.
— Я соврала, — выдохнула она, и ее голос был чист и ясен, без следа неправды. — Это была самая жестокая и самая большая ложь в моей жизни. Я сказала это, чтобы ранить тебя так же больно, как была ранена сама. Чтобы самой себе доказать, что я сильная, что я не сломлена. Но это была просто жестокость слабого человека.
Она не отводила взгляда, позволяя ему видеть всю правду в своих глазах.