— Наш пляж, — тихо сказала Ивелли, и в ее голосе прозвучало благоговение. — Мы же здесь... мы здесь в тот раз были. После экзаменов.
Именно здесь, сидя на этом самом песке, закутавшись в одно одеяло, они говорили о будущем. И Адам, смотря на закат, вдруг сказал: «А давай съедемся. Просто будем вместе. В одной комнате, с твоими чертежами и моими красками. Я буду мешать, ты будешь ворчать, а мы будем счастливы».
Адам заглушил двигатель. Тишина стала абсолютной, нарушаемая лишь криком чаек и мерным шумом прибоя.
— Пойдем прогуляемся? — предложил он, глядя на нее. В его глазах плескалось то самое воспоминание, смешанное с тихой надеждой.
Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
Они вышли из машины и пошли по кромке воды. Босиком. Песок был холодным и влажным, он прилипал к пяткам. Они не держались за руки, просто шли рядом, их плечи иногда касались. Прошли молча до скал и обратно.
Остановившись, Адам повернулся к ней. Он не улыбался. Его лицо было серьезным.
— Помнишь, что я сказал тебе тут? — спросил он.
— Помню, — выдохнула она. — Каждое слово.
Он посмотрел на бескрайний, пустынный пляж, на их следы, оставшиеся на песке, а потом снова на нее.
— Я все еще хочу того же, Ив. Только теперь наша комната будет побольше. И, надеюсь, в ней будет меньше ссор. Но я не хочу давить на тебя. Решаешь ты, капитан.
Он не делал официального предложения. Он просто констатировал факт. Факт их прошлого, настоящего и, как он надеялся, будущего.
Ивелли посмотрела на их старый пляж, на человека рядом, и почувствовала, как на нее накатывает волна такого сильного, такого всеобъемлющего чувства, что оно не умещалось в груди. Она не стала говорить «да». Она просто шагнула к нему, обняла и прижалась щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце — ровно и уверенно. И в этом молчании был ее ответ.
Тишина на пляже была иной, нежели в машине. Глубокой, наполненной рокотом океана. Они сидели на песке, подставив лица уже греющему солнцу, и смотрели на бесконечную серо-голубую гладь. Радость утра постепенно сменилась тихой, сосредоточенной серьезностью. Это место было не просто точкой на карте; оно было вехой. И сейчас, вернувшись к ней, они не могли не оглянуться на путь, который когда-то здесь оборвался.
Адам первым нарушил молчание, его голос прозвучал приглушенно, словно он боялся спугнуть хрупкие образы памяти.
— Знаешь, я всегда думал, — начал он, не глядя на нее, — что если бы не... тот вечер, мы бы поженились раньше, чем Джейк и Эмма.
Ивелли медленно повернула к нему голову. Это была не просто гипотеза; в его словах была уверенность человека, знавшего это как факт.
— Почему ты так считаешь? — тихо спросила она. — У нас тогда всё катилось под откос. Ты не мог продать ни одной картины, я завалила тот проект в университете... Мы только и делали, что ссорились.
— Именно поэтому, — он горько усмехнулся. — Я изо всех сил пытался найти хоть какую-то точку опоры. Чтобы доказать тебе... и себе... что наше будущее возможно. Что я чего-то стою.
Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах плескалась старая, знакомая боль.
— Ты помнишь тот день, Ив? Тот самый. День разрыва.
Вопрос повис в воздухе, и пляж перед ними поплыл, растворился. Их обоих резким рывком потащило в воронку воспоминания.
---
Тогда их студия была залита не солнечным, а сумеречным светом. Но внутри она сияла. Адам, весь взволнованный и непривычно собранный, потратил последние деньги не на краски, а на продукты. На маленьком столе стояли зажженные свечи, дымилось рагу в горшочке — то самое, которое она так любила. Он вымыл пол, убрал разбросанные эскизы. И в дальнем углу, прислоненный к стене, стоял мольберт, накрытый тканью.
Он ждал. Целый день. Он только что вернулся от очередного галериста, который, похлопав его по плечу, сказал: «Талант есть, но это не коммерчески. Попробуй рисовать портреты туристов на площади». Это был очередной провал. Но сегодня он не позволил ему себя сломать. Потому что сегодня был особенный день. Под тканью была картина. Та самая. Он работал над ней тайком шесть долгих месяцев. Он писал их счастье. Их пляж. Он писал свое предложение.
Дверь резко открылась. Вошла Ивелли. Ее деловой костюм был мятным, волосы растрепаны ветром, а лицо искажено усталой злобой. Ее собственный проект провалился с треском. Комиссия назвала его «бездушным и шаблонным». А по дороге домой ей позвонила мать и в очередной раз спросила, когда же она бросит «этого безответственного художника» и займется настоящей жизнью.