Глава 5. Любила
Хрупкое перемирие продержалось ровно час. Шестьдесят минут невыносимой, звенящей тишины, нарушаемой лишь гулом мотора и меланхоличными переборами гитары из радио. Ивелли сидела, поджав ноги, и медленно, почти церемониально, отламывала по маленькому кусочку от той самой шоколадки. Каждый раз, когда сладость таяла во рту, она чувствовала не облегчение, а горькое послевкусие унижения. Она сидела в машине своего злейшего врага, съедала его шоколад и была полностью от него зависима. Ее кошелек, ее план, ее контроль – все осталось в том такси, унесшемся в бостонскую дымку.
Адам украдкой наблюдал за ней. Он видел, как ее плечи были напряжены, а взгляд, обычно такой острый и уверенный, теперь рассеянно блуждал за окном. Он видел тень подлинного расстройства на ее лице, и какая-то часть его, та самая, что когда-то заставляла его подбирать бездомных котят, шевельнулась. Но та, другая, более крупная и обиженная часть, требовала сатисфакции.
– Знаешь, – начал он, нарушая тишину голосом, в котором яд сарказма был тщательно смешан с фальшивым сочувствием. – Ирония ситуации просто восхитительна. Всего пару часов назад кто-то тут свысока заявлял, что я неудачник и пахну бедностью. А теперь... – он сделал паузу для драматического эффекта, – теперь пахнуть бедностью пришлось тебе, принцесса. Чувствуешь этот аромат? Это запах финансовой несостоятельности. Довольно терпкий, не находишь?
Ивелли замерла с очередным кусочком шоколада на полпути ко рту. Она медленно повернула голову, и ее глаза, еще секунду назад грустные, вспыхнули зеленым огнем чистейшей ярости. Она не произнесла ни слова. Просто с силой, какой только могла, шлепнула его по плечу своей костлявой ладонью. Это был не игривый шлепок, а удар, полный обиды и злости.
– Ай! – воскликнул Адам, больше от неожиданности, чем от боли. Он потер плечо, на его лице расцвела ухмылка. – Ого! Насилие! Как прогрессирует наш конфликт! Знаешь, я сейчас с облегчением подумал, как хорошо, что мы не поженились. Наш брак был бы полон домашнего насилия. Причем, – он многозначительно посмотрел на нее, – я, ясное дело, был бы жертвой. Ходил бы в синяках и рассказывал друзьям, что это я сам о дверь косякнулся. Неблагодарная дверь.
– Ты... ты невыносимый кретин! – выдохнула она, трясясь от гнева. – Я сейчас действительно могу применить к тебе насилие!
– Видишь, видишь! Агрессор выявляется все четче! – весело парировал он. – Кстати, раз уж мы заговорили о характерах... Ивелли... – он растянул ее имя, смакуя каждый слог. – Неужели твои родители, давая тебе это имя, обладали даром предвидения? «Ivelly». Звучит почти как «Evil». Злюка. Так и знали, что вырастет маленький демон в юбке Prada.
Это было последней каплей. Ту самую чашу терпения, что и так была переполнена, он не просто перелил через край, а разбил вдребезги. Все ее сдержанность, все попытки сохранить лицо испарились, сожженные чистейшим раскаленным гневом.
– АХ ТАК?! – закричала она, так что стекла, казалось, задрожали. – Ты хочешь поговорить о ценности и таланте? Отлично! Давай поговорим! Давай поговорим о тех «шедеврах», что ты малевал! Эти жалкие мазни, которые не стоят и гроша ломаного! Ты – бездарность, Адам! Бездарность, которая мнит себя непризнанным гением, а на деле способна лишь размазывать краску по тряпкам, которые не продашь и на пачку сигарет!
Она выпалила все это на одном дыхании, ее грудь высоко вздымалась, а глаза блестели от слепой ярости. Она целилась в самое больное, в его творчество, в его суть, и ей казалось, что попала точно в цель.
Адам резко нажал на тормоз, съехав на обочину с визгом шин. Он повернулся к ней, и его лицо больше не выражало насмешку. Оно было жестким, а в глазах стоял холодный, отстраненный гнев.
– Что ж, – произнес он тихо, и его тихий голос был страшнее любого крика. – Если я такая бездарность, как ты утверждаешь, то у тебя, выходит, был отвратительный, просто катастрофический вкус на мужчин. Потому что ты же, если я ничего не путаю, – он сделал паузу, впиваясь в нее взглядом, – ЛЮБИЛА эту бездарность. Да? Или твоя безупречная память подводит?
Воздух вырвался из ее легких, словно от удара. Она смотрела на него с широко раскрытыми глазами, ее рот приоткрылся от изумления и возмущения. Она пыталась что-то сказать, но могла только издать короткий, презрительный хмык.
– Любила? ТЕБЯ? – наконец вырвалось у нее, и голос ее дрожал. – Это самое нелепое, что я слышала за всю свою жизнь! Я никогда тебя не любила, Адам! Никогда!
Она произнесла это с такой ледяной, отрезающей окончательностью, что эти слова повисли в салоне, как приговор. Она сказала их, чтобы ранить, чтобы отомстить, чтобы отсечь все эти глупые намеки на их прошлое.